очутился под сенью собственного дома. Он восстановил владение над средой,
бывшей его собственностью, но которая в отдалении начинала казаться ему
незнакомой. Было приятно снова обрести это право по рождению, опять став
сыном этого дома. Он больше не был Саргофагусом или Сардиной -
прозвищами, производными от его фамилии, которыми иногда пользовались в
колледже; он снова стал Жоржем де Сарром. И в самом деле, новая служанка
запросто обратилась к нему, назвав монсеньором графом. Никогда прежде за
всю его жизнь ещё никто не именовал его подобным титулом. Без сомнения,
это потому, что он повзрослел.
Перед обедом он обошел округу с инспекцией. На руках он нес персидскую
кошку; белое, похожее на огромный помпон, и с хвостом, как у белой
лисицы, животное, увидев его, подмигнуло, дав знать, что признало. Неся
кошку, Жорж подумал о юном Мотье, нёсшем ягнёнка.
Он был рад снова увидеть свою комнату: целая комната для себя одного! Он
почувствовал себя свободным, не имея никаких сожалений по поводу общей
спальни.
Он сел и сыграл гамму на своём пианино: небольшом пианино для маленького
принца; его клавиатуры не хватило бы, чтобы вместить их с Люсьеном руки.
Над кабинетом его отца находилась его любимая библиотека: половина нижней
полки была оккупирована Библией под редакцией Меночио [Джованни Стефано
Меночио, 1575-1655, итальянский иезуит-библеист], в пятнадцати томах, в
переплёте из красного сафьяна. Выше этого солидного фундамента
располагались словари, стихи, романы и исторические книги. Рядом с ними
стояла еще одна стеклянная витрина с антикварными книгами, с гербом де
Сарров; но никто и никогда не открывал её. Жорж погрузился в кожаное
кресло; удобнейшее кресло, в которое можно было позволить себе рухнуть с
полной уверенностью. К черту кресла, к которым нужно относиться с
пиететом, как те, что стоят в гостиной!
И, тем не менее, именно там Жорж был сильно тронут сочностью света,
просачивающегося между шторами. Маленькие люди на узоре шелкового
гобелена по-прежнему играли на своих флейтах, приветствуя его. Он был в
восторге от картин. Иоанн Креститель, изображённый на картине ребенком,
показывал какому-то святому поднятый в предостережении палец - казалось,
он говорил: «Разве я не отличный парень?» А ещё там была пожилая
аристократическая дама, играющая с маленькой обезьянкой; и паж,
выглядевший, как всегда, так hors de page [независимо, фр.].
Мелкие монеты в шкафчике для медалей, казалось, были готовы вновь
обрести изначальную чёткость своей чеканки, только ради него.
Глаза Жоржа, очистившиеся от аскезы Сен-Клода, вновь открыли для себя
великолепие персидских ковров. Он восхищался разнообразием их мелких
узоров, гармонией цвета, великолепной густотой их ворса. Он положил кошку
на один из них, походивший на упавший и рассыпавшийся букет, чтобы
посмотреть, как она уйдёт от него по цветам на ковре.
В столовой он побаловал свой вкус к пышности, включив две большие
серебряные лампы. В корзине для фруктов лежал виноград; его вкус ещё не
забылся. Было жаль, что этот фрукт было не слишком удобно включать в
список дополнительной провизии в колледже; подобное требовало слишком
много личных денег - наряду с сахарной пудрой, вишнёвой водкой и колотым
льдом. Жоржу казалось, что он позабыл про всё это, и теперь у него не
было недовольства оттого, что он увидел всё это снова.
Он нанёс визит на кухню, где ему сообщили, что в его честь в меню ужина
будет включено суфле. Затем он прогулялся вдоль всей террасы и спустился
в сад для инспекции теплицы.
В гараже он обнаружил, что его велосипед висит на стенде. Он предпочитал
его автомобилям своих родителей. Спустив его, он накачал шины, и звякнул
звонком, в знак того, что здесь имеется еще одна вещь, которая лишний раз
подтверждает его собственную свободу. У него появилась мысль о длительной
экскурсии, поездке наедине с ветром. Было жаль, что город С. лежал вне
пределов его свободы: он был бы не против прокатиться туда подобным
образом.
В течение последующих дней он столкнулся с несколькими знакомыми из
лицея. Они показались ему еще более не интересными чем когда-либо; одни -
своим увлечением кино, другие - вульгарностью и спортивной типичностью в
их извечных разговорах об играх. Его собственные спортивные забавы
оказались для него недоступны - плохая погода мешала ему выезжать на
велосипеде.
Он написал Люсьену длиннющее письмо, поведав, что, в конечном итоге, та