школяров, обречённых, в основном, заниматься чтением похоронные речей и
поклонением Великому веку, выбор даты показался Жоржу неподходящим. И, тем не менее, он с радостью согласился быть одним из ораторов этого дня -
28 марта, который только что начался. Это могло дать ему еще один шанс
проявить себя перед Александром. С другой стороны, тема, которую он
подхватил - отель Рамбуйе! Гирлянды, которыми Александр обрисовал свою
записку, значили для него больше, чем «Венок Жюли» [уникальная
Французская рукопись с шести десятью двумя мадригалами, написанными
разными поэтами в салоне мадам де Рамбуйе].
Просматривая работы, которые могли оказаться полезны для составления
речи, он наткнулся на фотографию Карты Любви. В случае отказа небесной
карты, которой его еще не успел обеспечить Люсьен, Жорж решил
сориентировать свои чувства при помощи этой карты. Разве могла Мадлен де
Скюдери [Madeleine de Scudéry, 1607-1701, французская писательница,
представительница прециозной литературы] оказаться, по крайней мере, с
Carte du Tendre [французская карта воображаемой земли, называемой Tendre.
Воспроизведена в качестве гравюры в первой части романа Мадлен де Скюдери
Клелия в 1654-61гг. Карта представляет собой путь к любви в соответствии
с прециозной литературой того периода] худшим гидом, чем её брат в стане
литературы?
Карта Любви была не легка для чтения. Очевидно, для того, чтобы
пробираться через эту страну, требовались острые глаза. Но Жорж в
несколько этапов открыл на ней свой собственный маршрут, другие он
предугадывал: «Прелестные Поэмы», «Любовные письма», «Искренность»,
«Правдивое сердце», «Честность», «Усидчивость», «Маленькие Ухаживания»,
«Большие Одолжения», «Чуткость», и «Постоянная Дружба».
Он мог ещё требовать свободы от каждого города в землях, чьи карты он
читал: Tendre-sur-Estime [город Уважение], Tendre-sur-Inclination [город
Влечение] и Tendre-sur-Reconnaissance [город Признательность]. Разве не
влечение привело его к Александру? А уважение связывало Александра с ним.
Что касательно их признательности, то сейчас она была ничуть не менее
взаимной, чем их чувства.
На карте были отмечены места, которых определённо не будет на их пути:
Пренебрежение, к примеру, или Неравенство, Непостоянство, Пренебрежение,
Безразличие, Опрометчивость, Предательство.
Но, факт остаётся фактом, все это было как-то пресно, хотя там имелось,
кроме того, два других места - названия которых могли которые возбудить
воображение - Опасное Море и Неизвестные Территории.
Жорж и Люсьен никогда не говорили об Александре днем. Тема
поддерживалась во время их ночных бесед - с того первого раза, когда она
возникла. Будучи незримым, Александр, тем не менее, присутствовал, сидя
между ними, приукрашенный из-за времени и места дополнительным
очарованием.
Жоржу хотелось, чтобы Александр был единственным предметом их
разговоров, но Люсьен непрестанно смешивал черты мальчика, вводя в
разговор Андре. После чего, по очереди, один за другим, они славили
заслуги своих героев, скорее в манере пастухов, декламирующих вслух
чередующиеся вирши из эклог [эклога в античной поэзии - избранная
идиллия, то есть сцена из пастушеской жизни (как правило, любовная),
выраженную в форме повествования или драмы]. Но их лиризм различался: у
Жоржа он был, обязательно одинаково пристойный и в противоположность
собеседнику, обильный; с другой стороны, Люсьен же, ныне совершенно
успокоившийся, из-за толерантности своего соседа позволял себе больше
вольностей, чем в их предыдущих беседах.
Так что Жоржу теперь становилось стыдно за откровенности, которых он
пытался добиться ранее. То самое место, где он лежал, вызывая образы
Александра, год назад было местом Андре. И дружба, описанная ему с таким
большим цинизмом, по крайней мере, дала ему возможность понять, что его
собственная дружба совсем не такая. Нередко он ловил себя на желании,
чтобы каждый из них держал свои секреты при себе, но временами он
завидовал Люсьену. И только Люсьен мог представить эти секреты так
аппетитно; когда же Жоржу представлялся шанс обнаружить секреты такого же
порядка в дружеских отношениях между другими в колледже, они не вызывали
у него ничего, кроме отвращения. Тем не менее, бывали дни, когда это же
самое отвращение казалось ему ошибочным. Однажды он решил, чтобы всё
стало непорочным и идеальным; затем он почувствовал себя под влиянием
противоположных примеров. Ему вспомнились фразы, вычитанные в «Песне