ним на шесть вечера в оранжерее.
Пересекая игровую площадку, Жорж держался поближе к стене, избегая
возможности быть увиденным с первого этажа. Он беспрепятственно достиг
гравийной дорожки, и самой оранжереи. Люсьен был прав; это было
великолепное тайное место. Кадки, в которых были высажены апельсиновые
деревья, представляли собой множество ширм. А многоярусные леса, где
стояли растения в горшках, были открыты с одного края, и пространство под
ними предполагало доступное укрытие в случай опасности.
Жорж стоял возле двери и сторожил. Он сомневался, что событие, на
которое он надеялся, возможно. Правда, в трапезной Александр дал понять,
что согласен, но ему могут не разрешить покинуть его место в студии. Или
он может получить наказание. А если он придёт, через главный вход, рискуя
быть замеченным? Знает ли он о гравийной дорожке, которая безопаснее, но
это повлечёт за собой необходимость сделать крюк?
Шаги со стороны дорожки заставили сердце Жоржа биться сильнее. И
мгновение спустя мальчик оказался там, светлый и грациозный, как если бы
он материализовался на краю террасы с помощью магии. Он как всегда был
спокоен и естественен, как будто его вояж был простым и обыденным делом.
Тем не менее, едва оказавшись в оранжерее, он взобрался на самый
верхний ярус лесов, как будто был еще не совсем готов к тому, чтобы Жорж
окажется рядом с ним. Он должен был прекрасно понимать, что эта встреча
станет каким-то новым развитием их дружбы.
Жорж последовал за ним, пробираясь между горшками и сел на один ярус
ниже, у ног Александра. Он не мог придумать, что сказать; любые его слова
рассеяли бы чары, окутавшие их. Он уставился на колени мальчика: они были
усыпаны шрамами-сувенирами раннего отрочества, в котором, в этот самый
момент, развивается что-то новое.
Он положил свою голову на колени другого мальчика, и ему показалось, как
было бы хорошо заснуть, или умереть таким вот образом. Вся его жизнь была
прожита ради этого момента. Затем он приподнялся так, чтобы его голова
прислонилась к груди мальчика. Его ожидал сюрприз: восхитительное
спокойствие мальчика было притворным; его сердце билось также дико, как и
у Жоржа. В этом был призыв, которому нельзя было сопротивляться. Жорж
поднялся на ярус, сел подле своего друга, затем немного отстранился,
чтобы созерцать лицо Александра. Красота его была чудом; и чудом не для
поцелуев.
Увидев прекрасную золотую цепочку на шее мальчика, Жорж дотронулся до
неё и рассмотрел медальон, висевший на ней. Они были горячими от теплоты,
исходившей от тела Александра. И, словно бы сливаясь своей теплотой, чем-
то своим неприкосновенным и личным, с другом, Жорж поцеловал их, цепочку
и медальон, после чего вернул их назад.
Вернувшись назад, он нашел студию почти неузнаваемой. Хотя там, конечно
же, ничего не изменилось: надзирающий Отец по-прежнему читал какие-то
религиозные труды; мальчик, подвергшийся нестрогому наказанию, по-
прежнему стоял в одном из углов комнаты. На вопросительный взгляд Люсьена
Жорж ответил улыбкой. А позже, при очередном конфиденциальном разговоре в
спальне, он ничего не рассказал о целомудренном поцелуе медальона. Когда
он подошёл к концу своего рассказа, Люсьен спросил, поцеловал ли его
Александр. Он был слишком уж резок; хотя, у него уже был опыт в этих
вопросах.
Жорж сказал:
- Нет, не поцеловал. Это же не обязательно, полагаю?
- Сам увидишь. Ты начинаешь с прекрасных чувств и заканчиваешь чем-то
более существенным! Что-то вроде этого сказал Бурдалу, и я помню, как
Андре наступил мне на ногу, когда тот проповедник упомянул об этом в
своей первой беседе.
Жоржа встревожила мысль, что Александр уже может быть таким, что и
Люсьену стало ясно. Он столкнулся с тем, что невинность Александра была,
вероятно, относительной; но ему не хотелось думать, что мальчик порочен.
Он хотел, чтобы их дружба продолжала балансировать между добром и злом.
Но что за сильное притяжение существовало между Александром и им самим?
Быть может, он один из тех Ангелов, которые, по сути, являются чертями?
Он воспринял идею насчёт их тайной встречи уж очень легко: может слишком
легко? И он настаивал, что их следующая встреча должна состояться
послезавтра, несмотря на беспокойство Жоржа, что они могут оказаться не
слишком осмотрительными.
Не было ли это нетерпение сигналом о его преждевременной испорченности?