Его родители тоже присутствовали на церемонии; он имел честь быть
представленным ими Его Высокопреосвященству, которого они знали.
Настоятель открыл церемонию; он не пошёл на трибуну, возможно, не желая
смотреть с высоты на кардинала, который и без того выглядел сгорбившимся
и миниатюрным в своих алых одеждах. Вместо этого он попросту поднялся со
своего места и повернулся к Его Высокопреосвященству. Он сказал:
- Мои мальчики, возможно, в вашей памяти Сен-Клод - это не только
окружающие его замечательные зеленые холмы, милые изгибы долин, и наш
дом, венчающий этот солнечный холм. Это и плодотворный труд в мире нашего
уединения; и религиозные упражнения, в которых находит выражение ваше
юное благочестие; и преданные учителя, которые расточают свою заботу,
обучая вас. Помимо этих разнообразнейших воспоминаний вы должны, кроме
того, сохранить момент, когда сюда пришел августейший прелат, чтобы
улыбнуться вам, мальчики.
На что Его Высокопреосвященство одобрительно кивнул, словно он был
членом Академии Сен- Клода и отвечал на извечное выражение настоятеля:
«Разве это не так, господа?»
В заключение настоятель объяснил смысл сегодняшнего мероприятия:
- Церковь, - сказал он, - позволяет нам наслаждаться такими невинными
удовольствиями - в воскресенье Laetare [в литургическом календаре
Католической церкви и ряда протестантских церквей четвёртое воскресенье
Великого поста], когда сама Церковь, в своей литургии, сбрасывает
фиолетовые цвета Великого поста, меняя их на розовые.
Жорж, очевидно, был не одинок в своем интересе к цветам: ему пришло в
голову задаться вопросом, что он мог бы промолчать о значении красных
одежд кардинала, но того же самого цвета были галстуки у двух выпускников
колледжа, один из которых являлся членом его Академии.
Затем ученик из класса риторы произнёс комментарий, полусерьезно-
полушутливый, о Медитации в Тишине, принадлежащей епископу из Мо. Жорж не
знал о том, что настоятель переписал речь этого мальчика, как, впрочем,
он переписал и всем остальным. В случае со своей собственной речью, это,
по правде говоря, не удивило Жоржа: Отель Рамбуйе его не волновал. Карта
любви, конечно же, предполагала некоторое количество замечаний, которые
Жорж считал остроумными, но настоятель удалил их. И в остальном почти
ничего не осталось от оригинальной речи, и Жоржу не оставалось ничего
более сложного, чем просто скопировать измененный текст. Следовательно,
под различными названиями, настоятель выступал единственным оратором дня.
Но у кого ещё было столько красноречия на тему Великого Века, красноречия
насчёт Медитации в Тишине епископа из Мо, и по поводу того, что сказал
Иисус, но только единожды в своём детстве, когда он наставлял врачей.
Но вот подошла очередь академиков третьего класса. Жорж устроился на
трибуне: но совсем не для Его Высокопреосвященства и не для своих
родителей он принял величавую позу и приложил столько усилий для своей
дикции.
На следующее утро первыми в церковь вошли старшие мальчики. Когда вошли
младшеклассники, Александр сломал строй и встал на колени, в одиночестве
посреди хора.
Такое наказание было настолько необычным, что применялось всего два или
три раза с начала года.
Жорж ожидал подобного спектакля. Поначалу он был приятно удивлён, как
шутке, которую Александр разыграл ради него. Он восхитился изяществом
мальчика, его невозмутимостью и гордой осанкой.
К тому же он был горд, что это был его друг. Ему казалось, что
Александр расположился таким образом только ради того, чтобы все могли
разглядеть его получше, даже лучше, чем когда он появлялся там,
прислуживая на мессе. Но позволив этой фантазии удерживать его внимание в
течение нескольких минут, он был вынужден признать реальность: Александр
отбывал наказание, подвергался всеобщему осуждению, и это на следующий
день после того, как Жорж так блестяще проявил себя в качестве оратора.
Жорж надеялся, что Александр, которому он посвятил вчерашние почести,
почувствует его сопереживание, и это послужит хоть каким-то утешением.
Тем не менее, он упрекал себя за это; ему хотелось испытывать унижение
рядом со своим другом. Ему пришло в голову, что стояние на коленях на
голом мраморе должно быть болезненным до коленей мальчика; и в жест
солидарности, совершенно бесполезный, он убрал из-под себя небольшой
коврик.
Но что же такого совершил Александр? Помимо прочего, в верхней часовне