они сидели вместе бок о бок. Картины, вызванные его окружением, заставили
его ощутить нынешние ограничения ещё более остро. Он решил начать новую
кампанию, возобновив свои старые методы действий.
Его первым шагом стала серия визитов к отцу Лозону в надежде
повстречать Александра. Его предлогами, на сей раз, были не сознательные
угрызения совести; он делал вид, что ищет совета для чтения на каникулах.
Жорж начал дискуссию, отталкиваясь от некоторых запретов, найденных им в
Руководстве по Каталогу. За неимением возможности увидеться с
Александром, он был рад хотя бы поговорить о нем, всего только раз. Он
перевёл разговор на Жана-Франсуа Реги, попросив библиографию Ангела
Колледжа. Но Отец не позволил разговору уйти в сторону, и продолжил
повествование о Святом Томасе, которого, по совсем другой причине, стали
называть Ангелом Школы.
Жорж написал очень трогательную записку, которую он рассчитывал незаметно
подложить в ящик Александра во время перемены. Он стал посещать уроки
фортепиано чаще, чем обычно. Он доставал тутовые ягоды, оставляя их
учителю истории для его шелковичных червей, или печенье для его мыши; его
единственной целью было проскользнуть в трапезную для своего дела, но
всегда находился кто-то, как будто нарочно пялившийся на него.
На Вербное воскресенье, за два дня до окончания занятий, из-за плохой
погоды крёстный ход состоялся в часовне. Жорж, будучи одним из первых в
колонне старших школьников, шагал по пятам за последними мальчиками из
юниорской школы, возглавлявшей процессию. Таким образом, он оказался
отделенным от Александра всего тремя другими младшими мальчиками.
Благодаря небольшому манёвру, совершённому ими обоими, Жорж мог бы
оказаться рядом с ним. И он решил, что Александр горько сожалеет о том,
что он не думает об этом. На самом деле, кажется, у него имелось некое
послание, которое он очень стремился передать Жоржу, и Жорж вообразил,
что мельком увидел по обычаю сложенный бумажный квадратик бумаги,
наполовину скрывающийся в его руке. Он разозлился на собственную
глупость, и выместил свой гнев на пальмовой ветви, оставив на ней только
один лист.
Разъяренный от того, что упустил такую прекрасную возможность, он
поклялся, что до дня окончания школы он, любой ценой, разработает какой-
нибудь способ передать записку Александру. Но новая попытка, в которой он
попытался использовать приём с трапезной, до обеда не удалась, как и
последующая. Более того, представлялось, что и Александру одинаково не
везло, так как там не оказалось записки и от него. Но, по крайней мере,
сейчас они были на стадии идеального взаимопонимания; их попытки
произвести обмен были полны надежд и разочарований.
Жорж поклялся быть первым, кто возобновит их переписку, но теперь ему
казалось, что он, вероятно, будет смелее, если пошлёт записку, менее
компрометирующую. Он разорвал имеющуюся и написал другую, более
отвлечённую, которую, однако, также разорвал. Лучше ничего не писать,
подумал он, чем написать слишком мало. В конце концов, он ограничился
тем, что дал Александру свой домашний адрес, добавив только A Toi. [Твой,
фр.]
Тем же вечером, на обратном пути после заседания Академии, ему удалось
осуществить свою миссию. В этой связи было мучительно жаль, что не
сохранилась первоначальная записка. Но уже ничего нельзя было поделать, а
исправить это стало бы возможным только на пасхальных каникулах, когда он
напишет Александру.
За обедом следующего дня в его ящике обнаружился ответ Александра;
Судьба снова улыбнулась им. Послание было страницей, вырванной из книги
гимнов; текст гимна был обрезан таким образом, чтобы придать ему другое
значение.
В верхней части страницы было напечатан общий заголовок, «Во время
Страстей Господних»; под ним шло название самого гимна, «Благородное
Знамя Иисуса Христа». Это был не ласковый и нежный гимн, как один из
тех, что общим заглавием «Во время Рождества» исполнялись накануне
последних каникул. Это был гимн, пылающий страстью и возвышенной
тревогой. Жорж, читая его в постели, накрывшись одеялом и при свете
фонарика, был им взволнован. Он видел пастельные оттенки эклоги,
становящиеся темными тонами трагедии. Определённо, Александру больше не
потребуется оправдания его выбора слов!
Je t'aime, je t'adore -
Qu'a jamais sur man creur
Ma tendresse t' enlace!
Quand d'ameres alarmes
Oppresseront man sein,
Tu recevras mes larmes.
Et mes lettres tremblantes,
Au jour de la douleur