Жорж мчался домой на своем велосипеде, время от времени касаясь
бутылочки в кармане, чтобы убедиться, что пробка прочно сидит на месте.
Мысленно он всё время возвращался к разговору с парикмахером, хихикая над
его «ну, наконец-то мы сдвинулись с места!» Это был самый настоящий
допрос! Или, скорее, экскурс по всей территории капиллярных искусств, с
попыткой докопаться до истины.
Сидя перед зеркалом в своей комнате, Жорж задавался вопросом: с какой
стороны осветлить локон: с левой или с правой? Или по центру? Он решил:
слева - на этой стороне находилось сердце. Он расправил локон, который
оказался достаточно длинным, чтобы свеситься вниз на лоб, точно также как
и прядь Александра, которая иногда спадала на глаза, и выполнил все
наказы парикмахера.
Это было впервые в его жизни, когда он стремился сделать что-либо в
попытке изменить свой внешний облик. Подобное пристрастие к красоте не
было ему свойственно. Оттенок получился такой же, как у Александра - он
сравнил волосы. Он не мог, однако, не сожалеть о той лёгкости, с которой
добился такого результата, что случае с Александром подразумевалось как
неповторимое чудо. Он расчесал свои волосы ещё раз, прикрыв светлую прядь
темными волосами. Виден был только её краешек, похожий на наконечник
стрелы.
Во время обеда мать заметила эту маленькую странность. Жорж объяснил
её, сославшись на неудачный выбор средства для мытья волос, которое,
должно быть, содержало перекись. Его кузин, однако, было не так-то легко
убедить. Лилиан, хотя и была блондинкой, не имела достаточных оснований
предполагать, что данный комплимент адресуется ей. Его золотистый локон,
символ совершенно другой головы, должно быть, в ее глазах явился еще
одним признаком того, что она называла «великой метаморфозой мальчиков из
школы-интерната».
Жорж и на самом деле сильно изменился, изменился не только этим
локоном, изменился больше чем Александр, показавшийся изменившимся Отцу
Лозону. То, что он нашел у себя дома, было не более чем прошлым;
настоящее и будущее находились в другом месте. Александр сделал его
равнодушным ко всему остальному, потому что Александр был больше, чем все
остальное. Вчерашняя открытка не восстановила его чувства к чему-либо,
потому что, в отсутствие Александра, ничего другого не существовало. Он
понял цену страсти, которую взлелеял в самой её сути: образ объекта его
привязанности стал необходим ему для физического и морального равновесия.
Он не начнёт жить, пока опять не вернётся в колледж. Теперь и отныне его
реальную жизнь следует искать только за пределами, как семейной, так и
его школьной жизни, в словах одной из его записок: Александр стал частью
его жизни.
Его кузины отметили, что он заимел привычку искать одиночества; это
потому, что он мог таким образом создавать иллюзию, что находится вместе
с Александром. Но он обладал ею с таким совершенством, что у него не было
страха потерять её. Другие люди, казалось, существовали только ради
воспоминаний о некоторых сторонах Александра. За едой, например, когда
затрагивалась тема школы, или упоминались Академия, настоятель, или
кардинал - перед внутренним взором Жоржа возникало самое любимое
мальчишеское лицо, как будто что-то или кто-то подходил его к нему,
присоединялся к нему, или, может быть, обращался к нему. Жоржу оставалось
только нежно перевернуть руку, ладонью вверх на скатерти, и он, словно бы
мог увидеть на тыльной стороне ладони, лежащий там золотой статир или
локон светлых волос. Однако оказавшись в гостиной, он не осмелился вновь
просить ключ от ящика с монетами, опасаясь привлечь внимание к своей
тайне. Он довольствоваться тем, что нависал над стеклянной крышкой, и
награждал Александра ещё одним воображаемым поцелуем.
И он завёл новый порядок, воплощённый в коллекционной вещи, одной из
нескольких, которыми он украсил свою комнату: это было серебряное кадило
работы семнадцатого века, вызывавшее воспоминания о каждение Александра в
его сторону. Он поднял крышку, и из пустой чаши поднялся слабый запах
ладана, который он вдохнул с большим удовольствием; аромат смешался в его
голове с запахом лаванды, который задержался в волосах пряди Александра.
Золото и серебро, ладан и благоухание, разве не это он подарил Александру
в день Крещения Господнего, в первое воскресенье, когда они стояли лицом
к лицу, в воскресенье Праздника Христа Царя?