собой письмо Александра, но он подумал, что разумнее оставить его дома,
вместе с другими записками. Кто знает, что может случиться во время
последнего семестра в году? Кроме того, такой акт благоразумия позволил
бы не показывать Люсьену послание, которое он ревновал к взорам любых
глаз, за исключением своих собственных. Правда, Люсьен абсолютно не
настаивал на демонстрации записок, но с его стороны существовал некоторый
риск попытки утвердить равенство в вопросах обсуждения писем - он же
позволял Жоржу читать послания от Андре. Жорж же мог бы с чистой совестью
поклясться, что не в его силах соответствовать этому.
Он опустошил маленький дорогой сундучок, который забрал из гостиной и
унес в свою комнату. Он заявил своей матери, что хочет держать в нём
почётные грамоты и другие бумаги из колледжа, и выпросил у неё разрешение
не отдавать ключ. Письма Люсьена он уложил под кусок картона, ниже
драгоценного клада из посланий от Александра. У себя он оставил только
прядь волос мальчика. Он вложил её в бумажник вместе с картинкой Фесписа,
получившей одобрение настоятеля.
Он возвращался в Сен-Клод не по железной дороге, как в январе; его
везли на машине родители. Они были удивлены его отличному настроению. В
ходе разговора его родителей с настоятелем те многозначительные точки,
присутствующие в его табеле за семестр, не были упомянуты. Очевидно, что
юный монсеньер академик издавна был в стойкой милости у настоятеля; и
вряд ли в одиночку сможет изменить такое положение. В прочем, как и
Александр, мартовские неприятности которого оказались закрытым делом.
Оказавшись на свободе, Жорж обошёл школу в поисках своего друга. Но
напрасно, было уже поздно, и он был вынужден вернуться к Люсьен, на время
прекратив поиски. У него состоялся непродолжительный разговор с Морисом,
и он был счастлив наконец-таки услышать звон колокола, чьим традиционным
приветствием открывался семестр.
Его глаза искали белокурую, светлую голову, светившую там, в заднем
ряду, в конце прошлого семестра. Её отсутствие заставило Жоржа
забеспокоиться. После чего, неожиданно, счёл, что сбит толку иллюзиями,
порождёнными желанием: Александр входил в состав хора как один из певчих
отца Лозона, последнего, кто отправлял службу в этот день.
Это оказалось щедрым возмещением - первое чудо, совместно сотворённое
Святыми Георгием и Александром. Гимны огласились возгласами - Аллилуйя! -
время Страстей Христовых закончилось.
Время от времени Жорж видел улыбку Александра - вероятно, от мысли о
приятном сюрпризе, который тот собирался преподнести своему другу. В
просвете его одеяния красный галстук сиял, как знак сплочения. Этому
соответствовало не только само одеяние и собственный галстук Жоржа, но и
облачения священника, и украшения храма. Любимый цвет двух друзей был
повсюду.
Жорж справился со своим молитвенником, чтобы посмотреть, чей это
праздник [26 апреля]: Святой Клет [римский епископ I н.э.] и Марцеллин
[епископ Рима с 30 июня 296 по 25 октября 304 года], Римские Папы и
мученики. Но нет, ничего в тот вечер не предполагало мученичества - даже
не как перед Рождеством, с мученичеством ягнёнка.
Никогда ещё Александр не выглядел таким красивым. Он светился счастьем.
Жорж, с открытой книгой перед собой, но с взглядом, устремлённым за её
пределы, к тому, кто неудержимо его влёк. Он снова подробно оглядывал
профиль своего друга - превосходящий все гравюры и медали, изученные им,
все поэмы античности и современности, всю славу и богатства, жизнь и
вечность. Он оглядывал рот мальчика - одновременно цветок и фрукт;
золотистые волосы - без сомнения, источающие аромат лаванды; чистые, милые линии шеи, нежно-розовое, изящное ушко.
Любовь Жоржа в тот момент не была ограничена только Александром: через
него и из-за него он любил весь колледж, чувствовал благодарность к Отцу
Лозону, настоятелю, ко всем и каждому по отдельности учителю. Ни один из
них, как ему казалось, не мог быть отныне объектом, вызывающим страх: сам
воздух, которым все они дышали, был благодатен.
Разговоров в спальне не было. Дежурный Отец оказался новым, и, казалось,
чрезмерно усердствовал. Он повторял свои обходы снова и снова. И, даже
когда его не было больше слышно, его всё равно можно было увидеть то в
одном, то в другом месте.
Жорж подумал, что, хотя это и означает потерю его полуночных бесед,
есть, по крайней мере, одно утешение. Бывший Отец - старший учитель его