должны отличаться Дети Марии, в частности непорочность, а затем объявил,
что их приняли. Затем новые Дети Марии читали акт посвящения, а Отец
прикалывал им на грудь медаль с зеленой лентой. И в конце они обменялись
поцелуями мира с другими мальчиками: таким образом, на глазах у Отца
Лозона Жорж и Александр - невозмутимо - обменялись святым поцелуем.
Жорж и Люсьен решили, что в ту ночь будут бодрствовать, так как
появилась необходимость возобновить их прежние ночные разговоры. С самого
первого дня нового семестра они, будучи не в состоянии болтать в спальне,
были вынуждены рассказывать друг другу свои секреты на переменах. Жорж
больше не замыкался так, как это было в первые дни его дружбы с
Александром: даже перед последними каникулами он получал удовольствие,
выслушивая рассказы Люсьена об Андре. А ещё большее удовольствие они оба
получали от своих ночных бесед, и им не хотелось лишать себя подобного
наслаждения.
И Отец де Треннес пугал их не так сильно, как должен был. Теперь они
узнали о нем больше; кроме того, он сам демонстрировал склонность к
дружелюбию. Оказалось, что он был археологом, другом настоятеля, и теперь
отдыхал в колледже после долгого проживания на Ближнем Востоке, где
занимался какой-то исследовательской работой. Он принял скромную
должность воспитателя в общежитии и студии, несомненно, в счёт уплаты его
долга.
Он был человеком очень изысканных манер и внешнего вида. Ещё никогда в
Сен-Клоде не видели рясы из полотна более тонкого, чем у него; манер,
настолько благородных и таких учтивых; щек, так скрупулезно выбритых и
слегка напудренных. Всё это изящество изменило суровость первого
впечатления, произведённого им.
Отец де Треннес уже наладил хорошие отношения со старшими мальчиками:
он любил ходить к ним на площадку во время перемен, рассказывая о своих
путешествиях. Он также пристально опекал мальчиков четвертого класса,
присоединяясь к их футбольным играм - утверждая, что он не достаточно
силён, чтобы играть со старшими. Но, несмотря на правила, он не принуждал
мальчиков играть, и было замечено, что Отец-префект не смел вмешиваться.
В студии он никогда не отказывал в разрешении сделать что-либо.
Казалось, что только в общежитии, он, из-за своей бессонницы, решил
установить строжайшую дисциплину. Ничего подобного там не требовалось, но
как раз там он становился более требовательным, чем был на самом деле.
В конце концов, Жорж увидел, как в комнате Отца погас свет - темная
штора закрывало окно не полностью. Он позвал Люсьена, который задремал.
Для того чтобы вести беседу, находясь как можно ближе, они сдвинули свои
кровати, прежде чем забраться в них. По такому случаю Жорж запланировал
блестящую выходку: он приоткрыл свою грудь и продемонстрировал медаль
Конгрегации, приколотую к его пижамной куртке. Люсьен подавил приступ
смеха.
- Ты забыл те времена, когда показывал мне свои скапулярии, - сказал
Жорж. - Но я подражал не тебе, это один из моих дядей, который носит свою
медаль на ленточке, приколотой к халату. Кроме того, мне нравится эта
медаль Ребёнка Марии. Ты тщательно осматривал аверс? Там два сердца,
пронзенных кинжалом, в окружении роз и шипов, и языки пламени. Пламя
хорошо мне подходит - оно из девиза моей семьи, и вызывает игру слов с
моим именем, примерно такую же хорошую, как те каламбуры, которые мы тут
создавали. Это Sarmentis Fiamma [Озаряющее пламя].
- Это хорошо, но я надеюсь, что ты застрахован от огня!
- Потом, кинжал - это перочинный ножик, которым Александр и я разрезали
наши руки, как делали вы с Андре. Что касается роз и шипов...
Неожиданно Жорж увидел, как Люсьен, начавший улыбаться на розы и шипы,
закрыл глаза и внезапно затих в той абсолютной тишине, которая указывает
на глубокий сон. Тотчас слабый звук от скрипнувшей половой доски заставил
его повернуть голову. У изножья его кровати стоял Отец-воспитатель. Он
переместился, встав рядом с Люсьеном и произнёс:
- Только не стоит утверждать, что спите, мой дорогой юный господин
Ровьер.
В след за этими словами он улыбнулся, и его улыбка успокоила Жоржа. Отец
де Треннес присел на тумбочку Жоржа, оказавшись между двумя их подушками
- вместо теней Александра и Андре.
- И о чём, - сказал он, - два неразлучных приятеля могут говорить друг с
другом в столь поздний час?
Он по-прежнему улыбался, и его голос стал едва слышным - скорее шепот,
чем голос.