получилось так, словно мальчик догадался, что именно эти цветы в другой
оранжерее были вложены в конверт с его письмом. Жорж рассказал ему об
этом, и, поскольку пришлось весьма кстати, поведал легенду о красавце
Гиацинте, из которой и пошло Апполоновское название Гиацинта.
Смеясь, Александр сказал:
- Мы назовём эти красные луковицы гиацинта Жоржианами. Я очень хорошо
разбираюсь в ботанике; так же хорошо, как вы разбираетесь в мифологии. Вы
рассказали мне, что такое гиацинт, но знаете ли вы, что такое Тараксакум
[Taraxacum - одуванчик, лат.]? Ну что, язык проглотили? Это одуванчик. В
своей тетради по ботанике я записал их латинские имена красными
чернилами, чтобы лучше запомнить.
- Красный, конечно же, наш цвет. Кстати, я почти забыл поздравить тебя с
именинами - на третье мая в соответствии с мартирологом приходится день
Святого Александра. Я должен подарить тебе букет. А тебе следует заняться
с цветами риторикой. Ой, кстати, я обнаружил в своём молитвеннике, что 11
сентября, твой день рождения - это праздник святого мученика Гиацинта.
Так что ты гиацинт в обеих наших религиях.
- Да, но в обоих случаях проливается моя кровь. Может быть, поэтому
красный - мой цвет? Мне следовало дважды подумать, прежде чем выбирать
галстук как у тебя.
Жорж улыбнулся.
- Цвет имеет другое значение, на самом деле, даже два. Я сделал что-то
вроде аллюзии, по поводу нашей первой встречи. Песня Песней - я всегда
говорю с тобой о ней! - учит нас, что «любовь есть Огонь и Пламя», то
есть, она красная. Кроме того, в Библии, грехи всегда багровые - помнишь,
какой текст цитировал проповедник? Любовь или грех - этот выбор встал
перед нами; мы выбрали лучшее.
- Но мы не выбирали из этого. Мы выбрали дружбу.
- Разве название слова имеет значение? Это значит быть привязанными друг
к другу. В записках, в своём гимне, и в письме ты говорил, что любишь
меня.
- Я написал это. Я не говорил этого.
- Но ты так считаешь - вопреки себе, ты покраснел. Ещё один красный -
цвет признания. Но я еще не закончил со Святым Александром.
- Вчера на медитации я обрадовался, когда настоятель заговорил о «великом
Папе, Святом Александре [Александр I, Папа Римский с 105 (107) по 3 мая
115 (116). Почитается как священномученик, память в Католической церкви 3
мая, в Православной церкви 16 (29) марта.], который управлял Церковью в
царствование императора Адриана». Ну вот, в то воскресенье, когда ты
кадил на меня, я, помнится, подумал, что ты смог бы стать Папой, если бы
захотел. Я понятия не имел, что ты уже им был. В Римской истории, которую
мне одолжил настоятель, я прочитал, что у императора Адриана был юный
фаворит по имени Антиной, прославившийся своей красотой, как сам
Александр - Александр Великий, а не великий Папа. И в честь Антиноя были
возведены храмы, после его смерти, как и Гиацинту. И я подумал, что если
бы я был Римским императором, а ты моим другом, я бы построил храм в
честь тебя, но во время твоей жизни, так что ты стал бы богом на земле.
Это лучше, чем быть Папой. Были ещё мысли во время медитации: Антиной
заставил меня полюбить Святого Александра, как Александр заставил меня
полюбить Алексиса из одной эклоги Вергилия.
- Ювенций, Антиной, Алексис, Гиацинт, - сказал Александр, загибая пальцы.
- Нас уже четверо.
Жорж и Люсьен находились в комнате Отца де Треннеса. Тот всё ещё держал
в руке розу. Она была нужна для того, чтобы они вдохнули её аромат -
таким образом он будил их. Жорж был первым, кого подвергли подобной
романтической процедуре, и потом он наблюдал, как та проводится над
Люсьеном. Мюссе писал, что детские губы «раскрываются ночью, как розы»:
Отец де Треннес раскрыл ночью розой их глаза.
Затем он попросил двух мальчиков присоединиться к нему в его комнате для
разговора - там им было бы наиболее удобно. Как могли они отказаться? Он
призвал их не производить шума, и привести в порядок кровати так, что их
отсутствие не заметили. Они надели тапочки, но, увидев, как они надевают
куртки на свою ночную одежду, он попросил их остаться, как они были, в
одних пижамах; если им станет холодно, то можно будет включить
электрический радиатор. И теперь, оказавшись тут, они по-прежнему
чувствовали очень большое удивление.
Отец поместил розу в вазу и сказал, улыбаясь:
- Rosa mystica, роза из наших тайн.
Он осторожно закрыл зашторенное окно, которое выходило в спальню. Его
кровать была не смята. Помимо туалетного столика с рядом стоящих на нём