выбритом священнике, склоняющимся над ним, спящим.
Все это становилось весьма надоедливым: восточные тонкости быть вызванным
из сна ароматом розы больше не были ему по вкусу. Ему хотелось крикнуть
«К чёрту вашу розу!», но в действительности он покорно проследовал вместе
с Люсьеном в комнату священника; ему никоим образом не следовало
соглашаться входить туда после случившегося, даже воспротивиться, так
сказать, принуждению зайти. Он предвидел, что будет допрошен о вечернем
свидании, и чувствовал, что не сможет благожелательно отвечать на
вопросы.
- Я разбудил вас, - объявил Отец де Треннес, - для того, чтобы объявить
вам некие хорошие новости. Завтра утром я буду служить мессу не так, как
это делаем мы, воспитатели, в промежутке между первыми уроками, а во
время общей массы, в галерее на нашей стороне - я урегулировал все
вопросы с префектом - и у меня будут два мальчика-певчих: Люсьен Ровьер и
Жорж де Сарр.
Он пытался выглядеть необычайно довольным.
- Вы никогда не сможете угадать, - добавил он, - что мне пришлось
совершить, чтобы достичь такого скромного итога. Но, делая что-то,
следует в тот же момент ни малейшим образом не мешать установившемуся
распорядку колледжа - та ещё работа! Я сказал, что вы выразили желание
прислуживать мне на мессе в тот исключительный день вследствие особой
привязанности, которую вы испытываете к Святому Панкратию [Святой
Панкратий Римский, раннехристианский мученик, пострадавший в Риме в
гонения Диоклетиана], чей день будет завтра. Этот святой, выходец из
нечестивой Фригии, страны Ганимеда, был замучен в четырнадцать лет, и я
уверен, что предвидел ваши собственные пожелания, сделав его вашим
покровителем. Безусловно, такая уверенность оправдывает мою благочестивую
неправду. Более того, говорят, что была предпринята попытка спасти его от
пыток и мучений, применённых к нему не только потому, что он был молод,
а потому что был красив. И в самом деле, ваша собственная юность и
красота, казалось, определяет вам не наслаждения от боли, а удовольствия,
продолжительность которых предполагает, что как только вы умрёте, в тот
же миг будете обречены на вечную боль. Желаю вам, с помощью Святого
Панкратия, оставаться непоколебимыми против их обольщения! Пусть ваша
дружба никогда не прервётся!
Вот, значит, был еще один четырнадцатилетний святой: начиная со Святого
Плакида, дружба в колледже не испытывала недостатка в покровителях.
Списки Отца де Треннеса были такими же полными, как и у проповедника из
прошлого октября, а его рассказы больше не испытывали недостатка в
интересном материале. Оба священника пользовались почти одинаковым
языком, хотя на самом деле у Отца де Треннеса пробуждались совершенно
другие отголоски. Оказалось, существовала большая разница между Святым
Плакидом или Святым Эдмундом, и Святым Панкратием или Святым Николаем
Толентинским; то есть, манера, в которой им был представлен первый из
них, ни в коей мере не напоминала ту, в которой был представлен второй.
Когда воспитатель студии говорил о целомудрии, он никогда не объяснял,
что имеется в виду целомудрие сердца. И когда он говорил о красоте, было
ясно, что он имел в виду совсем не то, что октябрьский проповедник.
Казалось, он упирал, в основном, на земную красоту; и случись ему поднять
глаза к небесам, то, вероятно, он увидел бы Святого Панкратия, возносимого наверх ангелами, а, Ганимеда, скорее всего, возносил бы
наверх орёл.
Отец продолжил:
- Следовательно, я буду иметь радость предоставить вам Святую Евхаристию.
Это причастие должно стать для вас самым важным в жизни; на самом деле,
оно будет поистине самым торжественным причастием. Следовательно, вам
надлежит приготовиться к полной исповеди.
Он указал на аналой, на котором в готовности лежали стола и стихарь.
Жорж был ошеломлен. Различие, которое он проводил между проповедями Отец
де Треннеса и проповедника-доминиканца, было совсем не таким большим, как
разница, которую он ощущал между исповедью тут, в этой комнате, и его
первой исповедью в Сен-Клоде в комнате Отца Лозона. Очевидно, что он
столкнулся с преднамеренной ловушкой. Воспитатель студии не повторил
своего предложения стать духовником Жоржа только потому, что готовил
такую возможность. Конечно же, можно просто скрыть правду; но было бы
мудрее избежать допроса в целом, потому что он имел дело с человеком
совершенно другого калибра, чем Отец Лозон.