Недолюбленные, не выслушанные, не понятые своими любимыми, с горами нерастраченной любви и нежности, они раскрывались! Они раскрывали передо мной душу. Мы часами могли говорить о наболевшем, о страхах, переживаниях. Я как мог старался скрасить их разочарование в жизни. Иногда получалось. Иногда наши свидания заканчивались звонки счастливым смехом этих несчастных женщин. А в конце, в награду за моё душевное тепло, мне наконец давали разрешение добраться до этих холодных мерзких пятен и стереть их. Понимаете?
И Филимон Кузьмич так проникновенно взглянул на пресветлого Правданиэля, будто от его слов сейчас зависело всё — и его жизнь, и его будущее, и решение суда.
— Спасибо, — холодно уронил защитник. — Займите своё место. Хотя… — тут он сделал очень таинственное лицо. Его холодно-голубые раскосые ясны очи хищно свернули под истинно эльфийскими светлыми бровями окинув собравшихся, и застыли на подсудимом. — Мы не спросили самого главного.
Бедолага сглотнул и взбледнул видать уже предчувствуя самым чувствительным к неприятностям местом эти самые неприятности.
Адвокат же растянул тонкие губы в подобии улыбки с удовольствием демонстрируя кончики белоснежный клыков, и продолжил:
— Если у некроманта никто ничего не воровал, то, внимание, вопрос! -- голос взлетел под свод огромной судебной залы, заставив всех замереть. — Как Филимон Кузьмич, человек безусловно образованный, но магический абсолютно бездарный, умудрялся поднимать трупы?
— Как? — спросил человечий царь на пару со своим главным труповедом.
— Как? — спросили мы на пару с Владыкой Пресветлого Леса.
Сам же подсудимый начал густо краснеть и, тяжело вздохнув, ответил:
— Я не знаю. Я… Я их просто целовал и все.
Снисходительная улыбка опять коснулась тонких губ Правданиэля.
— Молодой человек, мы поняли что поцелуем, но желание, не сдобренное порцией магии это всего лишь желание. Увы, несмотря на ваше мастерство по части поцелуев, всю силу большой, чистой и искренней любви, женщины так бы и оставались безучастными.
— Как-же тогда? — повис в воздухе так и не озвученный вопрос и зал замер в ожидании.
Продолжение
— Господин верховный Судья, — снова обратился пресветлый адвокат к царю, — позвольте задать несколько вопросов ещё одному свидетелю.
Царь почесал судейским молоточком затылок, ловко вскинул голову и корона, опять съехавшая было на нос, вернулась на место.
— Прошу вас, пресветлый Правданиэль. Приглашайте. Разрешаю, — провозгласил его величество и стукнул вовремя освобожденным из поредевших кудрей молоточком. Подсудимый в это время опустив бессильно плечи, прошествовал к своей скамье и почти рухнул на неё. Было видно невооруженным глазом, что от нового свидетеля он не ожидает ничего хорошего.
— Для дачи показаний приглашается Лукреция Борисовна Жерар де Борщ.
Мы с напарником переглянулись.
"Кто такая? — безмолвно спрашивали мы друг друга. — Откуда вылез ещё один свидетель?" Правда, ответа не знали ни я, ни он.
Тем временем в зал вошла старушка. Длинная, как палка и как палка же худая. Седые кудряшки свисали, щегольски подкрученные, длинное старомодное платье шуршало, зонт, что использовался, как трость, постукивал о пол. Старушка встала на место свидетеля, сложила губы в накрашенное по девичьи розовой помадой колечко и вопросительно уставилась на адвоката. Казалось, она никого вокруг не замечает.
Но мы-то с Колиэлем не кто-нибудь, мы калачи тёртые, лучшие как-никак следователи Пресветлого Леса. Мы понимающе переглянулись. И я шепотом спросил:
— А это ещё кто?
— А ты не знаешь? — так же шепотом удивился Колянэль.
— Нет. Так кто?
— В том то и дело, что и я не знаю, — пожал плечами напарник.
Тем временем судья привел старушку к присяге, и она вдруг ласково улыбнулась Фильке, который при её появлении хорошенько так покраснел, ещё больше пригорюнился и еще унылее смотрел со своего места.
— Представьтесь и расскажите, какое отношение вы имеете к подозреваемому.
— Я Лукреция Борисовна Жерар де Борщ, вот этому чудесному мальчику прабабушка, — старушка кокетливо стрельнула глазками и снова тепло улыбнулась подсудимому.