Мы только успели замаскировать позиции, как по дороге, виляя, на большой скорости проскочили две «полуторки», а за ними, стреляя на ходу, двигалось с два десятка тяжёлых немецких мотоциклов с колясками и пулемётами. Стреляли пулемётчики на двух передовых мотоциклах. За ними шло несколько бронетранспортёров, я семь насчитал, и шесть танков, дальше за пылью не видно, но танки лёгкие, всего одна «тройка» была. Как мы и договорились с Медведевым, тот первым открыл огонь, станковый пулемёт с поста его поддержал, но противотанковая пушка пока молчала, не выдавая свою позицию. Мои пулемётчики с ДП открыли огонь вместе с бойцами Медведева, такой у них приказ от меня был, так что плотность огня была серьезная, шесть ручных пулемётов и станковый «максим» с поста хорошо проредили мотоциклистов, несколько байков кувырком пошли. Два вспыхнули. Но некоторые из мотоциклистов успели залечь. Мои крупнокалиберные пулемёты молчали, я устроился у одного, именно он первым откроет огонь, что для остальных будет сигналом.
Тут хлопнула «сорокапятка», и один бронетранспортёр, как будто запнувшись, начал медленно дымить, пока не вспыхнул. Потом пушка зачастила выстрелами, немцы разъезжались, покидая дорогу и выстраиваясь на полях, чтобы атаковать нашу позицию. Вот тут можно и нам открыть огонь.
— Давай, — приказал я командиру расчёта, поправив свою каску, что сползла на лоб, фуражка в вещмешке осталась, и приложился к прицелу винтовки.
И почти синхронно три крупнокалиберных пулемёта открыли огонь по наземным целям. Командиры расчётов самостоятельно их выбирали, так что довольно быстро все бронетранспортёры или замерли, расстрелянные, или заполыхали, то же самое ждало и лёгкие танки. Среднюю «тройку» тоже остановили, совместно сбили обе гусеницы и заклинили башню. Сейчас бы добить снарядом «сорокапятки», но её уже накрыли. Однако немцев всё прибывало, и атаковать они не прекращали. Пулемёты мои стихли, расчёты, снимая их со станков, меняли позиции. Всё, как я и приказал, как ленты закончатся, менять позиции, иначе накроют. Стрелки пока держались и активно стреляли. Правда, куда? Уже плохо видно было, от горевшей вражеской техники стояла дымовая завеса, и немцы, пользуясь ею, перегруппировывали силы. Мы занимались тем же, меняя позиции. Тут засвистели и начали вокруг рваться мины. Работали явно ротные и батальонные калибры. Появились раненые, я приказал перевязать их и отправить с сопровождением в тыл. Пулемёты установили на новых местах и почти сразу открыли огонь, в дыму появились приближающиеся немецкие танки и цепи пехоты. Чем бой закончился, я не знаю. Рядом рванула очередная мина, моё тело бросило о стену частного дома… и темнота.
Очнулся я в сортировочном лагере для военнопленных. Врач, оказавшийся среди пленных, осмотрел меня и сообщил, что имеется контузия средней тяжести, лечится двумя неделями постельного режима и хорошим питанием. Хорошо ещё, только контузия, никаких ран, лишь синяки и ссадины. В лагере все вперемешку были, и простые бойцы, и командиры, но на то он и сортировочный, так что быстро стали распределять и уводить. Моих бойцов среди пленных не оказалось, я послал одного бойца, шустрого, из новобранцев, тот оббегал территорию, опрашивая, но никого не было. Меня осмотрел лагерный санитар, немец, и дал пять дней покоя отлежаться, так что я по большей части на нарах лежал, приходил в себя. На четвёртый день слышать стал лучше, хотя головой трясти всё же не стоило — отдавалось болью. Говорил я без заикания, шум в ушах постепенно стихал, в глазах перестало двоиться. Питание, конечно, так себе, жидкие супы, но хоть сухари давали, видимо с наших складов. Дня четыре давали, потом остался только пустой суп.