Кроссовки Нелька купила сразу, серо-розовые, девичьи. А вот со спортивным костюмом пришлось повозиться. Её размер нашёлся только в двух бутиках. Чёрный костюм хоть и стройнил, но казался мрачноватым, и Неля выбрала тёмно-сиреневый, с зауженными брюками. Фасончик, напоминающий мужские подштанники, несколько увеличивал бёдра, но считался самым продаваемым товаром. Сшитый из новомодной ткани, он хорошо тянулся и выдержал в примерочной и махи «ласточкой», и резкие приседания.
Чтобы хоть как-то усмирить совесть, Неля выбрала костюм на размер больше, но даже он предательски облепил её пышные формы. Тёмно-сиреневый цвет, хоть и не сотворил чуда и визуально не уменьшил объёмы, но и не сильно столкнул в бездну фиолетового уныния.
Подкрепившись за пару часов до занятий, к семи вечера Неля отправилась к Эмме Львовне. Подниматься по лестнице не стала, чтобы раньше времени не вспотеть: ходить потом в мокрой одежде совсем не хотелось. Девушка с замиранием сердца нажала на звонок. Дверь распахнулась, и Нелька потеряла дар речи, увидев перед собой старушку, облачённую в спортивный наряд. Подтянутое тело, ни единой складочки жира, смахивало на двадцатилетнее и выглядело безупречно. Чёрный обтягивающий лонгслив[1] и балетное трико, словно вторая кожа, подчёркивали безупречность линий тела, превращая Эмму Львовну в гибкого, худого подростка со старческим лицом. Настоящий Бенджамин Баттон в юбке.
— Это я… здравствуйте, — выдавила Нелька. — А вы, Эмма Львовна, в потрясающей форме! Интересно, через какое время я хоть чуть-чуть приближусь к вашим размерам?
— Если продолжите подниматься ко мне на лифте, милая барышня, то годам к семидесяти, когда начнёте усыхать от старости. Проходите.
Нелька, потупив взор, бочком протиснулась мимо стройной балерины.
— А мне вот интересно, где ваша сумка со сменной одеждой? — удивлённо вскинула брови старушка. — Вы обратно в чём собираетесь возвращаться?
— В этом же. Боитесь, размерчик великоват будет? — робко улыбнулась Неля.
— Скорее, мокроват. Ну да ладно, разувайтесь и проходите в комнату — сразу налево. И спину держите прямо: выпрямляешь спину — расправляешь и душу внутри.
Девушка свела лопатки и, гордо выпятив грудь, вошла в комнату. Зала для танцев оказалась небольшой, к тому же совершенно пустой, с зеркалами во всю стену, в которых множился серо-дымчатый отблеск дубового паркета. Большое окно завешивала огромная, спадающая волной на пол, штора из белой органзы[2]. У стены, вдоль зеркал, красовался балетный станок — гладкая деревянная жердь. В углу, у входа, примостилась тумба со стареньким кассетным магнитофоном.
— У вас тут хорошо… прямо балетная студия. Только воздух и пространство, — Неля обернулась. — Давно таких магнитофонов не видела. А он работает?
— Работает, — отрезала Эмма Львовна и тут же сменила тон: — Во время занятий мы говорим только о балете и только по делу. Первое: говорю я, вы слушаете. Если возник вопрос, поднимаете руку. Второе: внимательно слушаете каждое моё слово, запоминаете все движения и замечания. Первую неделю у вас мало что будет получаться, может, даже совсем ничего, но на второй станет легче — мозг смирится с неизбежным. И третье: заниматься будем ежедневно, по полтора часа. Час на физподготовку, растяжку, технику, минут тридцать на хореографию и танец под музыку. После занятия — бегом вниз по лестнице и бегом же вверх, к себе в квартиру. На ночь — кружку кипятка с имбирём и спать. И так день за днём.
— И когда я стану балериной? — зачем-то спросила Нелька.
— Подними руку и спроси. Если я не подтверждаю вопрос, значит, его просто нет. Рабочее время на разговоры тратить не будем — это понятно?
Нелька, не смея возразить, лишь кивнула.
— Начнём с бега по кругу, разомнём мышцы, раз уж подъёма по лестнице не случилось.
Эмма Львовна указала направление, и девушка неуклюже затрусила. При каждом шаге тело предательски подпрыгивало, а к седьмому кругу ягодицы и рыхлые предплечья уже горели огнём. Взмокнув, Нелька пыхтела, словно старый паровоз.