Мила Шишкина засуетилась, разогревая чайник и доставая из кулька печенье. Парень, не дожидаясь приглашения, сел на стул, стоявший у стола. Наконец девушка поставила перед ним чашку чая и тарелку с угощением. Шагнув в сторону, она одним движением развязала халатик и, поведя плечами, сбросила шёлковую материю на пол. Мила стояла перед парнем полностью обнажённой. Родя даже присвистнул от такого кульбита. Фигура девушки была совершенна: упругая грудь, тонкая талия, гладкие бёдра, стройные ноги. Она привстала немного на носочки, отчего все мышцы напряглись и подтянулись. Парень смотрел на неё, как на скульптуру, как на картинку из журнала. Всё в ней было ладно, но отсутствовала какая-то своя неповторимость — изюминка. Ни круглых дынек с блюдцами, ни хромающей походки. Не было какой-то волнующей «настоящести», кроткой стыдливости. Родя попытался найти изъян, который бы отличал Шишкину от других девушек; вроде, и ноги были чуть коротковаты, а плечи широковаты, но это не разрушало общего эталона «красивой похожести». Парень вздохнул и, взяв кружку со стола, отпил. «Похоже, у меня возникло какое-то психическое отклонение от нормы на фоне самовнушения, некое психосоматическое расстройство», — поставил себе диагноз Родя, потому как девушка его не возбуждала. «Миленькая, ладненькая, без изъянов, а вот нет», — думал он.
— Шишкина, ты бы халатик накинула на себя, поди, не на нудистском пляже находимся, — сказал Родион, поднимаясь со стула.
Мила вспыхнула румянцем, подхватила с пола халат, набросила на себя и быстро завязала пояс.
— Ладно, пора мне, шкаф в следующий раз передвину, — сказал парень, направляясь к выходу.
— Ага, жди… Не будет следующего раза, Шестаков, понял?! Не будет! — прокричала девушка.
Родя подошёл к кровати, надел пуховик, не торопясь застегнул его, натянул на голову шапку.
— Я бы не стала с тобой спать, Шестаков, слышишь, не стала. Просто хотела проверить тебя. Тебе, Шестаков, только старухи дают. Все знают, что ты к лаборантке в подсобку трахаться бегаешь. А она с другим теперь спит. Зачем ей лимита? Ей замуж надо за горожанина. А ты, Шестаков, один останешься… Импотент долбаный.
— Шишкина, ты с импотентом-то не перегибай, ага… Сексуальная лаборантка осталась довольна. Ты, Мил, не обижайся, но не цепляешь ты меня, нет в тебе изюминки, что ли.
Родя открыл дверь и вышел.
— Дурак ты, Шестаков. Извращенец и импотент…
Парень, не дожидаясь лифта, пошёл по лестнице вниз. Ещё полгода назад он от такой красоты кончил бы на стуле, а сегодня смотрел на неё, как на хорошо сложенный манекен. Родя подумал о Лариске Кузьминой, и ничего мужского в нём не шевельнулось. Девушки с комплексами ему нравились больше. Их хотелось защищать, поддерживать, просто любить. Он снова подумал о Марине, о её дыньках, и сердце застучало так быстро, а грудь сдавило так сильно, что парень даже ойкнул от боли.
Глава 10. Костик
Выйдя на улицу, Родя попал в настоящую снежную метель. Порывы ветра, не разбирая направления, бросали мелкую секущую крошку из стороны в сторону. Парень шагал по тротуару навстречу снежной вьюге, лицо его мёрзло, покрывалось ледяной коркой, ресницы слипались, из глаз текли слёзы. Да он их и не сдерживал. Ему восемнадцать, а у него ни друзей, ни девушки, даже поговорить о свалившемся на голову предательстве Марины было не с кем. Не с бабушкой же откровенничать. Родя купил в киоске мороженое. Не самое время, но ему было всё равно, хотелось заболеть и слечь в постель с высокой температурой, чтобы хоть кто-то наконец вспомнил о нём и пожалел. Руки и ноги окоченели, щёки покраснели, но он, шмыгая носом, продолжал есть мороженое, стоя на краю платформы в ожидании электрички. Прятаться от пронизывающего ветра парень не собирался.
Наконец поезд подъехал, и Родя, хватаясь голыми руками за поручни, забрался внутрь тёплого вагона. Он промёрз до костей, его тело мелко дрожало, временами вздрагивало само по себе. Усевшись на свободное место, парень прикрыл глаза. Не было желания ни о чём думать, ни о чём говорить, хотелось просто исчезнуть, сгинуть, пропасть, оказаться на необитаемом острове. Хотя зачем ему остров? Он и так был один.
На своей станции Родя не вышел — поехал дальше, в детство, к своему единственному другу Костику, который всегда был ему рад, слушал его душевное нытьё и всякий раз давал дельный совет просто так, по-дружески, как поступил бы сам.
Выйдя на станции, он пешком добрался до своей деревни. Благо недалеко. Родя не знал, что скажет Костику при встрече, но больше идти ему всё равно было не к кому. Подойдя к знакомому дому, он вошёл во двор и, вбежав на крыльцо, громко постучал в дверь. Через пару секунд замок щёлкнул, и на пороге появилась мать Костика в цветастом халате. Сколько Родя её помнил, она всегда была дома и всегда в халате.