Родион ещё раз саданул доской парня, но тот успел вскочить на ноги, и удар пришёлся ему по спине. Громила отпрыгнул назад, выставляя перед собой стул. Наткнувшись на препятствие, Родион отбросил стул в сторону, и в ту же секунду часы, расстегнувшись, слетели с его руки и упали на пол. Он лишь на мгновение опустил глаза вниз, как ему в лицо прилетел здоровенный кулак. Удар был нанесён с такой силой, что в глазах у Роди потемнело, и тело, потеряв устойчивость, повалилось на пол.
Полицейские приехали быстро, но дело на Родиона не завели. Пострадавший писать заявление не стал. Родю привезли в отделение, отдали ему найденные на полу часы, которые, не выдержав нового удара, остановились, и отпустили парня с миром.
Теперь он, с заплывшим глазом, стоял перед могилой деда и тихо говорил ему:
— Ничего-ничего, дед, я ещё стану достойным человеком. Ты ещё будешь гордиться мной. И Костик будет. Трудно вот так сразу понять, для чего рождён… Костик вот понял, а я куда-то не туда пошёл… Словно по накатанной, по шаблону, а не по зову сердца. Не слышу я себя, дед, не слышу. И не знаю, как услышать… Один секс в голове да желание нравиться другим… Куда мне с таким багажом двигаться? — Родя замолчал, достал из кармана часы. — Вот и часы твои сломал… Раньше торопились, теперь совсем встали. Не по пути им со мной… Не достоин я, видно, их, дед, не достоин.
Родион сунул часы обратно в карман и, стряхнув снег с фотографии, добавил:
— Ладно, дед, пошёл я… Отныне буду слушать только своё сердце, оно точно не врёт, оно-то мне и укажет нужный путь.
Парень резко повернулся и зашагал по запорошенной снегом дорожке к свежей могиле, засыпанной венками и цветами. С портрета ему улыбался молодой курносый парень, который в свои восемнадцать лет сделал гораздо больше, чем другие — за целую жизнь.
После похорон Костика Родя долго не мог войти в привычный распорядок своего недавнего прозябания. Ему казалось: всё, что у него есть, — это не настоящая его жизнь. Марина, которая хотела помириться, уже не вызывала в нём былого трепета. Она стояла перед ним, что-то объясняла, тащила в каморку, но он, лишь махнув рукой, побрёл по коридору дальше, на урок истории, толком не понимая, зачем ему это нужно. Заниматься спортом парень тоже перестал — ему казалось дикостью тратить столько времени на ничегонеделание. Он вообще перестал что-либо делать. Уткнувшись в книгу «Граф Монте-Кристо», читал её целыми днями, не выходя из своей комнаты. Баба Саша лишь вздыхала, не понимая, откуда в таком молодом человеке взялось столько меланхолии.
— Сходил бы прогуляться, что ли, чего весь день дома-то сидеть? Или снег в теплицу натаскал бы, весной он в помощь будет. А то съездил бы часы дедовские отремонтировал… Чего сломанные на руке носить? Какой в этом прок? — ворчала она.
Но Родя знал: их молчание служило ему напоминанием, что он всё ещё не нашёл себя. Его сердце так же молчало, как и этот повреждённый механизм. И как только его сердце радостно застучит, отыскав своё предназначение, он тут же отнесёт старые дедовские часы в ремонт. И тогда они станут отсчитывать новое время. Родя ничего не ответил бабушке, лишь перелистнул страницу. Как он мог объяснить ей то, чего сам ещё до конца не понимал?
— Родь, твои вон, гляди, приехали. Дом всеми окнами горит, как гирлянда, — усаживаясь у окна, проговорила баба Саша.
Парень даже подпрыгнул с кровати от такого известия. Метнулся к окну, забегал по кухне, засуетился. Сел на стул, потом снова вскочил с него.
— Ба, а у нас есть крыжовник?
— Какой крыжовник?
— Ну, ягода такая, — ответил Родя, глядя на светящийся соседский дом.
— Откуда? Снег же на дворе.
— Ну, замороженный, сушёный?
— Да ты чего, кто его сушит? — удивилась женщина.
— Вообще никакого что ли? Тогда какого чёрта его столько насадили? — не унимался парень.
— Компоты есть, варенье…
— Варенье подойдёт, — перебил он бабушку, открыл подпол и почти спрыгнул вниз.
— Ба, как выглядит крыжовник твой?
Старушка, свесившись в подпол, ответила:
— Да вон, зелёный. С краю стоит, рядом с вишней.
Родя схватил с полки стеклянную банку с болтающейся в ней светло-зелёной в крапинку жижей.