Ангелина выскользнула за дверь, понимая, что с таким разочарованием в семейной жизни сестра вряд ли даст ей дельный совет. Да и что она посоветует после таких откровений?
Глава 6
Самолёт, коснувшись земли, подпрыгнул и, вновь приземлившись на шасси, подскакивая на неровностях, покатился по взлётной полосе, подруливая к зданию аэропорта. Пассажиры зааплодировали. Севка с усилием воли поднял тяжёлые веки, понимая, что сон облегчения не принёс, хотя полёт длился около трёх часов. Тело болело каждой клеточкой, каждым сантиметром. «Неужели грипп? Вот только не сейчас. Почему так происходит, что за последние десять часов все последующие события лишь усугубляли предыдущие? Напасть какая-то. Ничего-ничего, сейчас приду в себя и всё обязательно решу. Всё исправлю. А сейчас бы поспать ещё пару часов». Севка закрыл глаза, ожидая своей очереди на выход, благо он сидел у окна, но тут же провалился в сон. От несильной тряски за плечо парень вновь открыл глаза.
— Молодой человек, все уже вышли, остались только вы. Вы себя плохо чувствуете?
— Нет-нет, я сейчас.
Севка попытался встать на ноги, цепляясь руками за кресло. От приложенных усилий ватные ноги затряслись мелкой дрожью, выплясывая твист. Организм отказывался подчиняться.
— Послушайте, вам, похоже, нужно в медпункт.
— Нет-нет, всё нормально, вчера интенсивно провёл силовую тренировку, вот и переборщил малость. А сегодня, пожалуйста, боли и потряхивание, а мне ещё вечером в хоккей играть, — улыбаясь, проговорил парень.
Собрав волю в кулак, Всеволод Дружинин подпрыгивающей походкой двинулся в сторону выхода, быстро направляясь в рукав, одновременно улыбаясь и прощаясь с персоналом самолёта. Выйдя в зал прилёта, после регистрации Севка Дружинин как раз подоспел к выдаче багажа, почти не отстав от команды. Немного расходившись и отдышавшись, он передвигался уже без видимых усилий. Но внутренние резервы организма трещали по швам даже от незначительных нагрузок. Шлёпнувшись в кресло автобуса, он снова впал в состояние полудрёмы.
Ангелина, еле дотащив разбитое тело до общежития, тоже рухнула в постель. Не спал один Павел Бондарь. В его неконтролируемом сознании без конца всплывал образ обнажённой Ангелины в объятьях лучшего друга. Парень гнал это видение, но оно накрывало его снова и снова.
На вечернюю тренировку Дружинина не допустил врач, увидев его мертвецки бледное лицо. После тщательного осмотра доктор, не подтверждая диагноз ОРВИ, выявил сильнейшее пищевое отравление и, поместив Севку в карантинную зону, прописал ему полный покой и жидкую диету в виде супчиков и кашек. Всеволод, съев горячий бульон, с благодарностью обрушил вес своего тела на кровать, пытаясь крепким сном вернуть былую силу и мощь.
Наутро душа Пашки Бондаря стонала сильнее, чем накануне, жалела себя, скулила под нос мелодию, не давая сосредоточиться ни на чём другом, и некогда бодрая, жизнеутверждающая песня превратилась в протяжно-траурный марш. Слова, привязавшись, повторялись и повторялись:
— Я сво-бо-ден, словно пти-ца в не-бе-сах…
Небеса Пашки находились так низко, что давили на плечи, заставляя сутулиться.
— Я сво-бо-ден, я забыл, что значит страх…
Страх? Страх? Страх? Всё потерять — вот что страшно…
— Я сво-бо-ден с диким ветром наравне,
Я сво-бо-ден наяву, а не во сне…
Более трагичной песни в сию минуту было не сыскать. При словах «Я свободен наяву» у Пашки что-то хлюпало в районе кадыка, и он, сглатывая обиду, затягивал песнь снова. Его не радовала такая свобода, да и свобода от чего? От друга, с которым пуд соли съели вместе. От девушки, без которой вздох напоминал выдох одинокой волынки. И как теперь со всем этим справиться? Пашка щипнул себя за ногу, волосы вздыбились от боли, но через секунду в горле вместе со вздохом снова заиграла волынка, подпевающая Кипелову.
— Бондарь, ты чего? Зубы ломит? Откуда такая рожа? Сегодня же матч века! — крикнул заменяющий Севку Женька Говорухин. — Не переживай, я Севку на все сто заменю, отвечаю, буду стараться пуще его самого…
— Да не переживаю я за это, — выдавил из себя Пашка, скатываясь на фальцет.
— Не, у тебя правда всё нормально?
Бондарь с удовольствием бы двинул этому круглолицему, улыбающемуся толстогубу, чтобы прекратить разговор, но, сдержавшись, тихо процедил: