— Посмотрим, ты такой же активный на льду… или только языком?..
На миг воцарилась тишина, и вдруг с нарастающей трагичностью снова зазвучала музыка: «Я свободен…»
Матч начался. Пашка шагнул на лёд — разбитей некуда, он вышел не играть, а для того чтобы подраться. Выместить злость. Отсидев на скамейке шесть минут штрафа за два разбитых носа, Бондарь на лёд больше не вышел — так решил тренер сборной, который, разочаровавшись в сегодняшней игре, занёс две фамилии непригодных игроков в конец списка команды. Ни Дружинин, ни Бондарь не оправдали возложенных на них надежд.
К вечеру у Севки болело тело, у Павла — душа, а у Гельки Селивановой болели и тело, и душа. Хотя если инициативу перехватывала душевная боль, то физическая отступала и давала организму небольшой передых, но как только тело начинало выворачивать от физической боли, то душевная, сдавая позиции, выходила попить кофейку. Но человек привыкает ко всему, и Ангелину уже не скручивало пополам от боли в груди или от боли в желудке. Она лежала в позе трупа и смотрела в потолок. Не мигая, смотрела. Ей казалось: если долго смотреть на белый потолок без шероховатостей, выступов и отвлекающих линий, то он через некоторое время начинал двигаться. Превращаясь в единую массу, при созерцании он медленно отдалялся, а при моргании резко приближался.
«Разве можно просто лежать и руководить потолком? — думала Гелька. — А чего нет? Торопиться-то некуда. За что-то нужно цепляться… Я же как-то жила без Пашки… Или он меня полностью перезагрузил? Или вытащил из кокона сомнений меня настоящую? Нужно с ним поговорить… Вот он приедет — и я поговорю… А что я скажу? Что с Севкой не спала, что девственница? Что мы траванулись… И я типа прилегла, мучаясь желудком, а Дружинин воспользовался… Свалить всё на него? А вдруг было наоборот?.. Он прилёг, мучаясь желудком, а я к нему, думая, что он — Пашка… И Сева ни в чём не виноват…»
Гелька снова уставилась в потолок, перемещая его вперед-назад, отвлекая этим мозг. Через полчаса лицезрения на белой безупречной массе стали вырисовываться шероховатости и царапины, привлекающие внимание. И потолок замер. Больше он не шевелился. Пустующее пространство снова заполнила боль. Гелька попыталась загрузить свой мозг новой задачей — где взять таблетки аспирина и сколько принять, чтобы помогло, когда в комнату вошла Юлия Андреевна.
— Гель, ты долго намерена рассматривать штукатурку? Ау, ты со мной не разговариваешь?
— Голова болит, не кричи, я слышу, — прошептала Ангелина.
— Таблетку выпей.
— С удовольствием бы, да нет…
— Сейчас найду… У соседей возьму. Сколько надо?
У Гельки не было ответа на вопрос.
— Пять, — произнёс мозг голосом Гельки.
— Пять? Как пять? Не много?
— В самый раз, — продолжал диалог мозг.
Выпив две сразу и оставив три на ночь, Гелька уселась на кровати.
— Гель, может, в кино? — предложила Юля.
— Не, мутит меня что-то, я ещё полежу, вон лучше Данте полистаю.
— И чего так переживать? Скажи, что не любишь Севку, случайно получилось, пьяная была…
— Юль, иди уже в кино…
Взяв с полки труд Алигьери в бордовом переплете, Гелька улеглась, отвернувшись к стене.
— Да пожалуйста, на меня ещё дуется… Нечего валить с больной головы на здоровую, — фыркнула Юлька, схватила сумочку и хлопнула дверью.
Гелька же собственноручно погрузила себя в ад, приступив к чтению первой части «Божественной комедии», теперь он был ей близок и понятен прямо сразу, с первых строк…
«Я, словно лист, затрепетал тогда,
А рядом с ним возникла волчья морда…
Была страшна волчица и худа.
И яростных зрачков её, казалось,
Бесстыдная и алчная вражда
Своим смертельным пламенем касалась
Людей, сжигая их… В меня она
Глазами ненасытными впивалась
В тот миг. Была отчаянья полна
Моя душа. И схлынула отвага…»[4]
Дверь отворилась, и Юлька Волкова влетела в комнату.
— Колготки порвала, а других нет. Слышь, Гель, у тебя есть новые? Потом куплю, отдам…
Ангелина повернулась, Волкова стояла, сверкая глазищами, в нетерпении постукивая ногой. Гелька на миг замерла: она только что читала про волчицу, и тут Волкова… Дурацкая игра слов…