— Возьми в шкафу, на полке, в упаковке… Вроде телесные были, — придя в себя, произнесла Ангелина.
— Нашла! Спасибо, завтра верну…
От ассоциации волчицы в книге и Юльки Волковой, внезапно возникшей в комнате, Гельку покоробило. «Волкова — волчица, страшная, худая…» Девушка передёрнула плечами, стряхивая с себя подобные мысли, и снова уткнулась в книгу.
«Я — правосудье высшего Творца,
Могущества и воли осознанье,
Творение Небесного Отца,
Воздвигнутое раньше мирозданья.
Бесстрашно я гляжу столетьям вслед.
Ни гнева нет во мне, ни состраданья.
За мной ни для кого надежды нет! —
Вот надпись, в Ад — предначертанье…»[5]
«Оставь надежду, всяк сюда входящий», — повторила Гелька на свой лад прочитанные слова.
Опускаясь всё ниже и ниже в глубины ада, Ангелина испытывала тошноту от несовершенства человека. Перекладывая пороки людей на себя, девушка погружалась на самое дно человеческой души. Она хотела вырваться из темноты и взлететь к свету. Просить прощения и покаяться — только так можно обрести спокойствие. Опускаясь на самое дно ада, Ангелина Селиванова избавлялась от злобы, гнева, обиды, зависти и высокомерия. Пороки казались ей мерзкими, грязными, липкими, недостойными праведного человека. Ей хотелось солнца и свежего воздуха. Отбросив одеяло и надев тёплые вещи, девушка вышла на улицу и, протянув руки к солнцу, вдохнула обжигающий морозный воздух. Она хотела после прочитанного наполнить каждого человека своим пониманием жизни. В порыве она набрала номер Павла. Ей было всё равно, кто и что о ней думает, она хотела сказать, что любит его, и просить прощения… За что? Да за всё… Просто просить прощения…
Звонок гудел, гудел, гудел… И был сброшен. Пашка не был готов к разговору. Он злился. Не читая Данте, он кипел в своей реке ярости.
«Ничего, — подумала Ангелина. — Я подожду. Он отойдёт…»
Она вдохнула морозного воздуха ещё раз и, выдохнув его полностью, освободилась от камня, лежащего на сердце. Она простила всех, кто не поверил ей. Простила себя, раскаявшись, даже заведомо не зная, виновата ли она вообще в случившемся.
«Мы шли. Была сначала глубока
Та мгла, что обступила плотным кругом,
Но вот уже расщелина близка.
Протиснулись в неё мы друг за другом…
И я просвет увидел в глубине…
И вдруг, качнувшись в воздухе упругом,
Из мрака звёзды просияли мне».[6]
Вернувшись, Гелька захлопнула книгу. Она была не готова к переходу в «Чистилище», ей хотелось ещё пребывать в тех ощущениях гниения человеческой души, в терзаниях и мучениях, которые продлятся до конца жизни души после смерти тела. А сколько живет душа — вечность… Вечность… Столько страданий не заслуживает ни один человек. Гелька поставила книгу на полку. Через месяц она начнёт читать её с начала, с первой страницы, с «Ада», чтобы, снова окунувшись во тьму, вновь раскаяться и, возродившись, вынырнуть к свету.
Глава 7
В понедельник Гелька проснулась другим человеком — активным, целеустремленным оптимистом. Она решила: раз к сегодняшнему дню не появилось новой идеи для её дальнейшего существования, то разумнее добить ранее намеченную цель и поставить наконец галочку напротив пунктика «Диплом по вышке». И Ангелина Селиванова ушла в учёбу, творя из дипломной работы шедевр под стать нобелевским лауреатам по экономике. Правда, премия, первоначально не входившая в список соисканий, назначенных Нобелем, была учреждена позже банком Швеции и считалась неофициальной, но престижность вдохновляла. Да и лучшего признания на сегодняшний день у учёных-экономистов не было. Ангелина с головой погрузилась в мир философии цифр, где простое для обычного человека понятие «прибыль», полученная за счёт увеличения объёма продаж или снижения себестоимости, экономистами развитых стран путем введения термина «справедливая стоимость» возводилась в ранг благополучия или банкротства целые концерны. Как искусственно заниженные цены на акции могли влиять на чистые активы предприятия, как качественный и добросовестный товар посредством падения котировок валился по стоимости ниже, чем самый дрянной. Ангелина хотела защитить производителя от «справедливой стоимости», которая лишь на бумаге являлась справедливой. Почему ничем не подкрепленный доллар стал мерой и ценой всему?