Пашка смотрел телевизор, когда запыхавшаяся Гелька влетела в номер.
— Знаю, опоздала, не рассчитала время. Я в душ на десять минут — и вся в твоём распоряжении! — крикнула девушка, раздеваясь на ходу.
— Прощена, сам пришёл недавно, — смеясь, ответил Пашка, переключая каналы.
Гелька вышла из душа в халате и с мокрыми волосами.
— Ты голову помыла?
— Не, душ сверху брызнул, торопилась… Сейчас высохнет, пока переодеваюсь. А мы куда-то собираемся?
— Прогуляемся по городу. Не дома же сидеть.
— Я за. Слушай, Паш, я сейчас бежала с автобусной остановки, вдоль квартала огромная очередь за чем-то стоит. Не знаешь, за чем?
— Знаю, — смеясь, ответил парень. — Сейчас и ты узнаешь, а пока идём — рассказывай, где была и что видела.
Гелька тараторила всю дорогу, не переставая, у неё было столько впечатлений от первого дня. Она влюблялась в Америку. И хотя умная Гелька охарактеризовала весь проведенный день одной фразой Зигмунда Фрейда: «Массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых не могут жить», — Павел видел: Ангелина воспринимала новый для неё мир восторженно, по-доброму. Она медленно познавала иную модель существования демократического государства, отличающуюся от её недавнего понимания. И, возможно, одну из лучших.
Очередь за капкейками пролетела незаметно, под непрекращающийся щебет Гельки. Умолкла она лишь у самой витрины, ошеломлённая огромным выбором. Палец наугад ткнул в те, что сиротливо ютились на тарелке в меньшинстве — видимо, самые вкусные. Взяв парочку на месте, молодые люди прихватили ещё два с собой. «Шоколадный и ванильный — для подзарядки после бурного секса», — лукаво улыбнулась Ангелина, словно оправдывая этим маленьким капризом непомерную цену в три доллара за капкейк.
К трём гастрономическим пристрастиям американцев: гамбургерам, фри и коле, добавились ещё и капкейки. Спустившись к живописной набережной реки Потомак, они присели на скамейку, устроив импровизированный кофе-брейк, тот самый полдник, что так мил сердцу русского человека. Ароматные капкейки, запиваемые горячим обжигающим капучино, были съедены один за другим. Приговорены были и те два, которые оставались на вечер. Насытившись сладким, молодые люди отправились гулять по деревянному настилу вдоль пришвартованных яхт. Смех, поцелуи, забавные фотографии друг друга – чистое ребячество, беззаботное и искреннее, охватило их, возвращая в детство. Нафотографировавшись у реки, они поднялись к Джорджтаунскому университету, похожему на заколдованный замок, и погрузились в студенческий гомон, в звон велосипедных колокольчиков и взрывы беззаботного смеха. Их окружала молодёжная толчея. Кто-то куда-то спешил, кто-то, усевшись на газоне, читал конспекты и жевал бутерброды, кто-то громко пересказывал одногруппникам, устроившимся на скамейке, сегодняшнюю лекцию. Если бы Гелька не видела фильма про Гарри Поттера, то, побывав у стен Джорджтаунского университета, она бы решила, что это и есть тот самый волшебный Хогвартс, воплощенный в камне и реальности. Кажется, находясь в этом великолепии, даже самый заядлый лодырь ощутил бы жажду знаний, лишь бы остаться в этой сказке как можно дольше. Молодые люди смотрели на девушек и юношей, чья жизнь только начиналась, с легкой ностальгией. И начиналась она так пленительно…
Утро у Гельки началось, как и вчера: «Который час? Выспалась ли я?» Записка на столе, оставленная для Паши: «Буду к пяти». Снова автобус. А дальше… Первая остановка — здание Национального архива. Из пяти часов, оставшихся до возвращения в отель, у Гельки двадцать минут ушло на то, чтобы попасть в здание, потом ещё двадцать минут — в томительном ожидании у ротонды, где хранились исторически значимые документы, окруженные семью замками и строгим запретом на фотосъемку. Наконец Гелька вошла внутрь большого зала и окунулась в долгожданную прохладу кондиционеров. В глубоких сумерках, под толстым тонированным пуленепробиваемым стеклом, в титановом корпусе, заполненном инертным газом, лежали Конституция, Декларация и Билль о правах, охраняемые с двух сторон людьми в военной форме.
Все документы оказались выцветшими и трудночитаемыми. Но всякий человек, попавший сюда, пытался подойти к святыне ближе. Лица людей светлели, плечи расправлялись, словно они заряжались энергией предков, отдавших в далёком прошлом свои жизни за сегодняшнюю свободу. И вот Ангелина увидела эти потёртые, трудночитаемые листки. Волнение накрыло её с головой. Вспоминая книгу «Хижина дяди Тома», где ей до слёз было жалко темнокожего дядюшку Тома, она так радовалась, что афроамериканцы получили долгожданную свободу и равенство, радовалась отмене рабства, отсутствию дискриминации, радовалась надежде людей на светлое будущее, как это было в её родной стране. Она так распереживалась, что не заметила, как толпа, живой подвижной массой, всё больше и больше теснила её к выходу. Но радостное возбуждение не покидало Гельку. Она искренне полагала, что если эти три документа возить по стране и выставлять для всеобщего обозрения, то, пожалуй, не скоро получится развалить Америку, а может, не получится никогда.