— Геля, не плачь, не надо… Не плачь, пожалуйста. Геля, ты знаешь… я какать хочу…
Гелька вмиг успокоилась, вытерла слёзы и быстро произнесла:
— Ну, наконец-то… А то пугаешь меня… Быстро к ящику с песком… Потом к ведру с водой…
Гелька делала Кире массаж ножек, когда в сарай вошли три ярко раскрашенные женщины в цветных одеждах. В деревне любили одеваться ярко. О чём-то переговорив, они вышли. Тут же вошёл краснолицый абориген с копьём в руках, жестами показывая девушкам на дверь. Заметно нервничая, они вышли на улицу.
— Да не тронут они нас. Мы на выданье, — с горечью в голосе сказала Геля, усаживая Киру на бедро. — Скоро и вы увидите своих мужей. Мне вот уже довелось.
Девушек подвели и усадили к работающим женщинам, среди которых Гелька узнала красавицу африканку, которая приносила вечером еду. Та с вызовом уставилась чёрными, как уголь, глазищами на Ангелину. Гельке пришлось отвести взгляд, чтобы не усугублять и без того незавидное положение. Она понимала, что с её появлением эту особу перестали рассматривать как претендентку на место жены шамана. Она, Гелька, отодвинула её. Девушкам принесли большую корзину с красными орешками, усадили у большой каменной плиты, выдали каждой по круглому камню и показали, как нужно растирать орехи в мелкий порошок, собирая его в глиняные миски. Кира сидела рядом с Ангелиной. Девушка не разрешала ей показывать игрушки аборигенам, боясь, что их заберут. Кира не могла без них уснуть, это были её друзья, и их подарила мама. Барби и Барни лежали за пазухой у Гели, и Кира временами что-то тихонько шептала, прижимаясь к груди Ангелины. Вот и сейчас она хотела обнять друзей, но сидела на камне рядом с Гелей и пересыпала сухую землю из ладошки в ладошку.
Ангелина, не видя переживаний девочки, толкла орехи, превращая их в багряную пыль, остальные молча следовали её примеру. Гелька никак не могла смириться с реальностью, ей грезилось: стоит закрыть глаза на томительные три минуты, и, открыв их, она утонет в объятиях Павла, слушая, как под звуки сталактитового органа он шепчет ей стихи о вечной любви. Но этим несбыточным грёзам не суждено было ожить ни через три минуты, ни через пять, а быть может, никогда. Девушка сидела на земле, возила камнем по камню и задыхалась от красной, удушливой пыли. Она, та, что мечтала обрушить доллар в самой Америке, теперь обреченно растирала орехи в ничтожный порошок.
«Сегодня шестые сутки с момента катастрофы, — холодно отметила про себя Ангелина, — а нас всё ещё не нашли, да и в этом богом забытом месте, похоже, не найдут никогда. Спишут всё на морскую пучину. Эх, почему я не спросила у европейца, что это за страна… хоть примерно сориентироваться. Куда он, кстати, подевался? Да и вообще мужчин сегодня в лагере как-то маловато. Скорее всего, на плантациях вкалывают. Вокруг лагеря, похоже, не одно такое поле… Интересно, как быстро эта конопля растёт и сколько раз в год её собирают?»
Гелька бросила взгляд в сторону навеса, где две женщины аккуратно переворачивали подсыхающие листья. Кира чихнула раз, потом ещё и ещё.
— Кирюш, не дыши пылью, сядь за моей спиной и спой мне лучше песню.
— А Бални и Балби тоже чихают?
— Нет, они не вдыхают пыль, они спрятались. Вечером придёшь в сарай и спросишь у них про всё, обнимешь, поцелуешь, спать уложишь. Хорошо?
— Холошо. А спеть что, с болодой?
— Давай с бородой.
Девочка звонко запела:
— А ты такой класивый с болодой…
После орехов принесли какие-то жёлтые сухие ягоды, потом непонятные зелёные и коричневые плоды. Злость несколько раз закипала в Гельке, но она, сдерживая её, продолжала стучать камнем. Ей нужна была холодная голова. В перекур дали попить. Гелька боялась пить сырую воду; о том, чтобы давать её пить Кире, речи совсем не было, но и выбора не было. Вода была холодной — скорее всего, из ручья или источника, что уже неплохо. Геля, жестом показывая в сторону костра, попросила подогреть воду для девочки, ей разрешили, она поставила глиняную миску у огня. Горячая вода безопасней, да и голод немного заглушает.
Женщины заливали коричневый порошок кипятком, доводя до консистенции сметаны, и руками наносили на ритуальные маски, вырезанные из дерева. Маски представляли собой маленькие произведения искусства. На вырезанных негритянских лицах отражались страх, ужас, радость, сосредоточенность. Женщины пальцами ловко вдалбливали краску в дерево, превращая белые лица в негритянские, тёмно-коричневые.