— Хорошо, тогда не прощаюсь, — Леонид махнул рукой и поспешил в обратном направлении, к своей машине, припаркованной на стоянке, которую Нелька собиралась сносить на днях.
«Без парковки, пожалуй, тоже нельзя: машин — тьма, ставить негде. Может, подземный гараж замутить? Надо будет экономику прикинуть». Запрыгнув в автобус, девушка снова направилась во двор, где в последний раз видела худощавого парня…
5. Вениамин Иванов
Почти целую неделю Вениамин готовил побег. Его мало интересовала телевизионная новостная суета, большую часть времени он проводил за игрой на компьютере, но эта информация зацепила его сильно. Он был возбуждён, но каменное, ничего не выражающее лицо скрывало зарождавшуюся в его голове идею. Если бы за ним не присматривал медработник, он не задумываясь, выплеснул бы кипящую в нём ярость в пространство. Но Веня знал: он на испытательном сроке, и любой случайный срыв вернёт его в больницу обратно, на новое лечение. И когда сильные эмоции захлёстывали его, Веня ложился на кровать лицом вниз и беззвучно, злорадно хохотал. При появлении санитара он переставал смеяться, вставал, садился в кресло и невозмутимо смотрел в потолок, чтобы никто не увидел в его глазах проблеска разума и не понял, что человек замышляет неладное. В больнице, чтобы не выдать себя, он забивался в угол на диване, опускал взгляд и отрешённо смотрел в пол, сосредоточившись на точившей его мысли. Но со стороны это выглядело так, словно он думает. А этого Вениамин допустить не мог. Так родился его странный ритуал: запрокидывать голову, устремляя взгляд в потолок. Казалось, ни один нормальный человек не станет так делать. Во-первых, шея быстро немела и каменела. Во-вторых, глаза, устремлённые вверх, начинали нещадно болеть, а думать, когда всё сковано болью, почти невозможно. Тогда Вениамин переместил свой взгляд в верхний левый угол комнаты. В самый дальний, не требующий болезненного напряжения. Да и шея, слегка скривлённая вправо, опираясь о спинку дивана, дарила телу некий комфорт. Почему именно эта новость так его зацепила, он знал: любая несправедливость, совершённая против слабого, пробуждала в нём гнев, и помощь обиженному была для Вениамина не просто желанием, а моральным долгом. Долгом перед самим собой.
Выписавшись из больницы, Веня уже вторую неделю прозябал дома. Для адаптации к реальной жизни к нему был приставлен социальный работник с медицинским образованием для контроля его психического состояния. Мать Вениамина, башковитая женщина, работающая главным бухгалтером в солидной фирме, не хотела рисковать здоровьем сына, которого воспитывала одна, поэтому и воспользовалась возмездными услугами сторонней организации по уходу за тяжелобольными. Ранее она опиралась на помощь матери, пока Вениамин был малышом, но в подростковом возрасте бабушка сняла с себя все обязанности по воспитанию внука, и женщине пришлось обходиться своими силами. Мальчик с детства рос нервным, избалованным ребёнком. С рождения ему досталось небольшое уродство — незаращение верхней губы, в просторечье именуемое «заячьей губой». Операцию по коррекции верхней губы и носа сделали до года, мальчик её совсем не помнил, но шрам рубцевался долго и оставил после себя широкий келоидный рубец, мешавший свободно говорить. Рот заметно скривился, левая ноздря предательски опустилась вниз и стала шире правой. С возрастом эта асимметрия стала не столь кричащей, но дефект не исчез бесследно.
Видя шрамы на лице мальчика, дети, выпячивая губы, дразнили его «зайцем» сначала в детском саду, потом в школе. Сколько раз он доказывал кулаками, что такой же, как все, что в случившемся нет его вины, что это случайный генный сбой, но дети, видя его врождённую патологию, смеялись над ним и обзывались. А тут ещё это дурацкое имя, которое усугубляло и без того безрадостную жизнь, — Вениамин, Веня-я-я. В голосе при произношении не слышалось ни твёрдости, ни суровости, как в именах Олег, Егор, Глеб, Андрей, а сокращённый вариант и вовсе напоминал баранье блеяние, чем ещё больше раззадоривал детей. Замкнутый, нелюдимый, малоговорящий «Веня-заяц» сидел в классе на последней парте у окна один-одинёшенек. Его даже учителя редко просили выйти к доске, чтобы лишний раз не вводить в смущение. Так было лучше — меньше нервов. Потому как при волнении он начинал заикаться, отчего слюнная железа, работающая на максимуме, наполняла рот влагой, которая во время скомканной речи начинала вылетать мокрым веером сквозь неприкрытые губы мальчика. Кто был виноват в его врождённом уродстве, Веня не знал. Может, отец со своими больными генами, может, мать, переболевшая на первых месяцах беременности гриппом. Но то, что это не его вина, Веня знал точно.