Венька не ожидал, что его так быстро выведут на чистую воду. Он же был предельно осторожен: перчатки, выброшенные далеко от места преступления, капюшон, скрывающий лицо, безлюдные улицы в момент, когда летели бензиновые шары. «Как они узнали? И так быстро? Неужели ещё одна камера… Неужели он пропустил…» — эта мысль сверлила мозг.
Но мать Вениамина сразу поняла, что поджог — дело рук её сына. Сколько раз он умолял её переделать ту злосчастную операцию, которую бездарно провёл Кирилов! Но она лишь повторяла слова хирурга: «Поправим, потерпи, вот кости черепа сформируются, сразу же и поправим». А главное, сердобольный врач обещал ей сделать повторную операцию бесплатно, а платить другому специалисту женщине совсем не хотелось, вот она и цеплялась за слова доктора. Венька и запираться не стал — раз пришли, значит, у них есть доказательства, ведь он не оставил никаких видимых следов. Вениамин Иванов сразу заявил участковому, что мстил доктору за изуродованное им во время операции лицо в детстве.
— Вижу, доктор исправил ошибку. Я не видел вас раньше, но сейчас, парень, ты вполне себе ничего, — недоумевал следователь, рассматривая парня.
— А пятнадцать лет жизни в аду, по-вашему, это пустяк? — огрызнулся Вениамин. Больше он не проронил ни слова.
Когда Кирилов узнал, что поджигателю могут дать всего лишь условный срок с выплатой ущерба, потому что тот несовершеннолетний, его охватил ужас. Он стал умолять о проведении независимой судебно-психиатрической экспертизы. После этой акции мести он боялся за свою жизнь и за жизни своих близких. И следствие пошло ему навстречу. Консилиум психиатров в один голос твердил, что парень психически здоров, что это минутная слабость, импульсивный поступок. Но старичок-профессор думал иначе. После долгой череды односложных ответов — «да» или «нет» — на его вопросы, профессор вынес следующее заключение: «Пациент одержим не только местью, но и огнём. Могу предположить, что это далеко не первый его поджог. Если не провести комплексное лечение в стационаре, то будут и следующие». И Веньку принудительно отправили на лечение в психиатрическую клинику «для стабилизации крайне тяжёлого психического расстройства» — так было записано в карте.
Матери, как опекуну, ничего не оставалось, как согласиться на лечение, она не хотела, чтобы её сын попал в тюрьму для несовершеннолетних. «Лучше лечение в дурке, чем исправительные работы с преступниками в колонии», — решила она и подписала постановление. Позже женщина сама урегулировала вопрос с Кириловым о не подлежащей восстановлению машине. Продав дом матери, которая переехала к ней, женщина выплатила доктору сумму, эквивалентную стоимости автомобиля. После чего дело прекратилось, тем более что подросток был социально изолирован. И вот теперь Вениамин вышел из клиники. Он не стал овощем, как это подразумевалось. Теперь парень винил доктора не только в том, что он исковеркал его счастливое детство, но и в том, что омрачил его беспечную юность. Пока он отбывал наказание, Кирилова назначили главврачом в только что открывшейся детской клинике. Эта новость, мелькнувшая в вечернем телеэфире, повергла Вениамина в шок. Он точно знал, что доктор не любит детей, и его недолгое общение с ним было тому зловещим подтверждением. Веня еле сдерживал себя, сетуя на несправедливость судьбы, ему хотелось показать истинное лицо Кирилова всему миру. И эта клокочущая страсть породила в нём новое, всепоглощающее желание мести лицемерному доктору. И Вениамин вспомнил о своём давнем друге — всепоглощающем огне.
6. Любительский балет
Вечером во время тренировки начал накрапывать дождь, и Нелька, бросив качать пресс у шведской стенки, вместе с Эммой Львовной вернулась к ней домой — к горячему смородиновому чаю и душевным разговорам.
— Эмма Львовна, вот вы про Ольгу Николаевну в прошлый раз рассказывали, помните? А как она с вами работала, не расскажете?
— Чего не рассказать, расскажу. С нами она начинала с ритмики, с танцев. «Чтобы ребёнок полюбил балет, он должен как минимум любить танцевать. Только через живой танец можно проявить свой характер и темперамент. Ритмика — это предмет, который учит существовать в пространстве музыки, слышать её и передавать движениями, — так она говорила. — Пусть неловко, коряво, но от души». Она любила экспромты. Включала музыку, садилась на стул, давала нам задание танцевать под музыку свою историю, включая выученные элементы, а сама писала что-то в блокнот. Как только мелодия стихала, она рассаживала нас вокруг себя и каждую спрашивала, о чём её танец, а потом говорила, что увидела она. Поначалу мы стеснялись, но чуть позже и правда стали вкладывать в танец смысл и небольшой жизненный опыт. Маленькие крохи наперебой говорили, что они птицы в небе, рыбы в море или зайцы и лани в лесу. Танец стал творчеством, после такого открытия себя по-другому уже думать не захочешь, если это тебя захватило и увлекло. Несколько девочек так и не поняли цель таких упражнений. Придумать сюжет танца стало самым неприятным моментом в их обучении, именно поэтому из них вышли посредственные балерины, без полёта и воображения. Заучить движения и довести их до автоматизма — это лишь техническая часть танца, а вот оживить их — уже творческая, и музыка в этом верный помощник. Вот, взять к примеру, классическую музыку: она пробуждает душу, возвышает её, окрыляет в танце. Считаю, что слова грубо передают душевные порывы, а вот музыка, словно камертон, заставляет сонастраивать наши внутренние, глубинные частоты с необъятной энергией Вселенной.