— Костик, ты куда?
— Эмма Львовна звонила, воды просила купить, — буркнул он.
— Подожди, пирожки соберу ей.
Женщина засуетилась на кухне. Парень молча стоял и ждал, глядя на передвижения матери. Он впервые не торопился уйти из дома, ему хотелось побыть с ней подольше. Вдруг он в последний раз видит её. «А может, набрать полицию и сдать Хилого?» — думал Костик, глядя на мать. Но булькнувшее СМС-сообщение повалило вторую кость домино в ряду событий: «Выходи, Пухлый, или я звоню в дверь».
— Ладно, мам, в следующий раз соберёшь, мне пора уже.
— Так я всё, держи пакет, передашь Эмме Львовне. И возьми деньги на воду, без денег ведь не купишь, — женщина сунула в руку сына пятисотрублёвую купюру.
Пухлый чмокнул мать в щёку, вызвав тем самым изумление у женщины, махнул рукой и вышел на лестничную площадку.
— Ты чего еле тащишься? Сколько тебя можно ждать? — спросил Хилый.
— Мать пирожки решила старухе собрать, — парень повертел свёрток в руках. — Пришлось подождать.
— Пирожки — это хорошо.
Хилый вырвал свёрток, а Костик в этот момент незаметно сунул сиреневую бумажку в карман.
— Планы сменились, ехать к бабке нужно сейчас. Я сам вытрясу из неё драгоценности. А то, если не я вытрясу, то их вытрясут из меня, — Хилый запустил руку в пакет и достал оттуда пирожок. — С чем пироги?
— С картошкой.
— Я больше с капустой люблю. Тушёную или варёную в супе — нет, а вот в пирогах люблю. Необъяснимо, — Хилый куснул пирог, отхватив от него половину. — С утра ни крошки во рту, когда нервничаю — еда в рот не лезет, а пироги вкусные. Хорошо, что печёные, они полезней, чем жареные. В них меньше холестерина.
Пухлый с недоумением смотрел на человека, которого укокошат завтра вечером, и который накануне пытается спасти сосуды от холестериновых бляшек. Костика замутило, и тошнота подступила к горлу: а может, он тоже завтра умрёт от ножевого ранения, как Хилый? Парень обречённо посмотрел на свой круглый живот: «Такой барабан одним ударом не пробьёшь. Если только по горлу садануть…» — парень потёр ладошкой сжавшийся в комок кадык. — Отдам драгоценности Хилому — тут же метнусь в полицию, и всё расскажу. «Пусть посадят в тюрьму за вымогательство. Выйду — пойду работать на завод, женюсь. Всё лучше, чем в могиле лежать».
— А ты чё молчишь? — перебил мысли Пухлого худощавый.
— Вот думаю, что делать, если у бабки только одно кольцо? Хватит ли его стоимости твой долг перекрыть, или ещё что-то продавать придётся? Ты сколько должен?
— Не твоё дело.
— Но мой-то долг меньше.
— Пухлый, не зли меня. Вот верну свой долг, больше меня не увидишь — тебе ли не хорошо?
Костик знал, что худощавый врёт. Это был уже второй раз, когда по пьяни Хилый потащил его играть в карты на деньги к своим дружкам. В прошлый раз пришлось наврать родителям про ограбление, а все вещи и новый телефон, подаренный на восемнадцатилетие, продать, чтобы рассчитаться. Тогда этого хватило. Теперь долг был больше. Плюсом пошли проценты. Даже если Хилый и в этот раз выпутается из патовой ситуации, он непременно втянет его, Костика Салогуба, в новую аферу. С Хилым пора было кончать, ну, как кончать — бежать от него, а лучше засадить его в тюрьму — и надолго.
— Остановимся у магазина, купим маски в детском отделе, чтобы бабка нас не узнала. Мани есть?
Пухлый молча протянул пятисотку.
— Круто, я быстро. Кем хочешь быть — котиком или львом?
— Мне всё равно, — сказал Пухлый, про себя решив: как только Хилый выйдет из машины, он сразу рванёт в полицию. Там его защитят и спасут, а иначе гибель. Бабка сразу узнает его по куртке, которую сама же и подарила, и что тогда? Пухлый даже не хотел об этом думать.
— Нет, по маскам нас быстро вычислят. Меня кассир сразу вспомнит: какой дурак маски летом покупает? — сообразил Хилый. — Наденем на лица полиэтиленовые пакеты. Прорвём в них дырки для носа и глаз и наденем. А пакеты вон из-под пирожков возьмём. Твой — белый, мой — чёрный.