Хилый вытащил белый пакет из чёрного. В чёрном проделал пальцем четыре дырки: две для глаз, одну в центре для носа, чуть ниже — для рта. Быстро надел пакет на голову, вытесняя воздух, разгладил его по голове и завязал ручками на шее сзади. Надев чёрную бейсболку сверху, он стал неузнаваем.
— Вот смотри, круто придумал?
— Да, не узнать. А дышать можешь?
— Вспотело лицо, но дышать можно. Сейчас и тебе маску сделаю. Тебе примерить надо, где дырки рвать, твоя шайба поболе моей будет, как бы пакет не испортить, другого-то нет.
Хилый вывалил пирожки из пакета на заднее сиденье. Костика передёрнуло, он любил свою машину, пусть не новую и отцовскую, но любил.
— Ты чего жиром на сиденье? Отец убьёт меня и машину больше не даст.
— Они же печёные. Жира в них нет. Ладно, не дрейфь, уберу.
Хилый открыл окно и выбросил три оставшихся пирожка на улицу. «Хорошо, что мать этого не видит», — подумал Костик.
— Не ной, Пухлый, продадим драгоценности — купим тебе новую машину. Покруче, помолодёжней, которые девчонкам нравятся.
— Ага, купим, словно там драгоценностей на миллион, — буркнул Костик. — Там тысяч на сто, больше нету.
— Пухлый, а мне больше надо, намного больше. Значит, будем искать. Все ценности, какие есть, сгодятся. Слышишь? Все.
Теперь Костик понял, что, рассказав про бабку, он увяз в дерьме вместе с Хилым по самые гланды, и если не сорвётся с крючка, то провалится глубже и захлебнётся чужим дерьмом.
Серая «девятка» подъехала к дому Эммы Львовны в районе десяти. Стоянка около дома пустовала — четверг, рабочий день.
По дороге Костик придумал свой план, как выпутаться из сложившейся ситуации. Как только Хилый возьмёт ценности у бабки, он в прихожей огреет его по голове вешалкой, которую сам прикрутил на шурупы — и прикрутил, по лени своей, кое-как. После закроет дверь на ключ и наберёт полицию, а сам уедет далеко из города, насколько хватит бензина, а если заберёт у Хилого пятисотку, то ещё дальше. Затаится на недельку, а там будь что будет. Старуху он не убивал, в больницу сбагрить хотел, но не убивал же, а воровать его под угрозой смерти заставили. Может, и оправдают. А там сразу на Север, на заработки.
— Пошли, Пухлый, чего сидишь? Я маску тебе сделал, — сказал худощавый, протягивая белый пакет Костику. В руке Хилого блеснуло лезвие ножа.
— Ты же сказал, без мокрухи, — почти простонал Костик.
— Сказал, сказал… — передразнил худощавый. — Сказал, без мокрухи, значит, без мокрухи. Так, попугаю, а ты стой в коридоре и молчи. Чего распереживался, она тебе родная? Чужая старуха, просто стой на шухере — и всё. Драгоценности возьму, долг тебе прощаю.
— А ты на бумаге напиши, что ты получил от Константина Салогуба карточный долг в размере шестидесяти тысяч и сорок тысяч процентами такого-то числа, и распишись, иначе не пойду, обманешь ты меня.
Хилый удивлённо поднял брови:
— Мне не веришь? Ты мне не веришь, Пухлый? Вот так расклад. Вижу, раскол между братанами?
— Напиши, — настаивал Костик.
Не желая дополнительных разборок из-за нехватки времени, худощавый быстро написал ручкой на листке бумаги, найденном в бардачке, продиктованный текст.
— Вот видишь, написал, потому как доверяю тебе. И беру все драгоценности из шкатулки себе.
Хилый не хотел убивать Пухлого, тот мог ещё сгодиться — трусливый, и деньги у него имелись, вернее, имелась старушка с наследством. А кто станет резать курицу, которая несёт яйца? Пусть не золотые, но на яичницу хватает. Да и подставить его вместо себя в качестве должника завсегда можно, он же не только трусливый, но и на игру в карты падкий, а такого туповатого лоха обыграть — проще пальцы обоссать.
— Бери всё, — сказал Костик. — Только старуху не режь, она знаменитая балерина в прошлом, нам такое с рук не сойдёт.
— Да не собираюсь я её резать, для этого и маску надеваю. Как она меня потом опознает, если лица не видела? Говорить буду шёпотом, я всё предусмотрел, — Хилый улыбался.
«Всё, да не всё», — глядя на худощавого, думал Костик Салогуб.