— А вот и мой дом, всего-то в десяти минутах ходьбы от магазина. Он почти мой ровесник, и я люблю его за это. Представляете, он видел то, что видела я, пережил те же события, что и я, —Эмма Львовна заговорщически подмигнула Нельке, и улыбка озарила её лицо, рассыпаясь задорными лучиками морщинок вокруг глаз. Нелька невольно улыбнулась в ответ. В этой хрупкой женщине таилась такая притягательная сила, что располагала к себе без малейших усилий.
— Живу на пятом, поднимаюсь пешком, что сейчас и продемонстрирую, — с вызовом в голосе закончила Эмма Львовна и, энергично взмахнув рукой, направилась к подъезду.
Перспектива покорения пятого этажа не сулила Нельке ничего, кроме уныния. Избалованная лифтами, она и представить себе не могла восхождения выше второго этажа пешком. Но, вздохнув, Нелька поплелась следом за Эммой Львовной.
Лестница в доме разительно отличалась от Нелькиной — более широкая, с высокими ступенями, из-за чего лестничный пролёт казался бесконечным. Нелька волочила своё бренное тело вверх, едва поспевая за хозяйкой. Пересчитав ступени в пролёте, она обнаружила их не десять, как обычно, а целых двенадцать. Быстро прикинув в уме, Нелька поняла, что уже почти взобралась на шестой этаж своей родной «брежневки».
— Дом у нас сталинский, комнаты большие, потолки высокие, пролёты широкие, и ступеней больше обычного, думаю, вы заметили. Отсюда и воздух другой, и простор для души, — щебетала Эмма Львовна.
Девушка лишь молча кивала. Уже на третьем этаже у неё сбилось дыхание, а на четвёртом молочная кислота сковала икры так, что Нелька едва переставляла ноги. К пятому этажу она отстала от Эммы Львовны на целый пролёт.
— Нелли, я не стану вас ждать, пойду поставлю чайник. Заходите, дверь будет открыта, — донеслось сверху.
Нелька прибавила шагу, но ноги, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться, сердце бешено заколотилось в груди в предынфарктном ритме. Ей срочно требовалась очередная доза глюкозы.
— Нелли, поверните ключ вправо, — прозвучал голос Эммы Львовны, едва девушка прикрыла за собой дверь. — И проходите в столовую — это вторая дверь налево.
Нелька сбросила туфли и ступила на гладкий, серо-дымчатый дубовый паркет. Разгорячённые подошвы с благодарностью расплылись по прохладным доскам. Если бы она была дома, то рухнула бы на пол и, подобно лужице, всем телом растеклась бы по нему.
Эмма Львовна вышла из кухни с подносом в руках, на котором красовались белые фарфоровые чашки и креманка с коричневыми рулетиками, напоминающими палочки корицы — такие Нелька видела в буфете у бабушки.
— Добрались, вижу. Пока чай заваривается, пойдёмте, я покажу вам мои хоромы.
Ноги девушки, прилипшие к прохладному паркету, и не думали двигаться. Нелька с усилием оторвала ступни от пола и побрела за хозяйкой.
Комната, в которую они вошли, оказалась просторной, с большим круглым столом в центре, покрытым белоснежной скатертью. Под потолком висел круглый абажур, отливающий золотом. Массивная мебель из натурального дерева выглядела монументально и дорого. На полу лежал шёлковый ковёр ручной работы — лёгкий и прохладный на ощупь. В горшках зеленели живые цветы, на стенах висели картины, нарисованные маслом, и старинные фотографии в объёмных рамах, играющие светотенью. В этой комнате каждая вещь излучала собственную историю и энергетику.
На большинстве фотографий была запечатлена лёгкая, воздушная балерина. Балерина с глазами Эммы Львовны.
— Так это вы? Всё это вы? — изумлённо спросила девушка, переходя от одного снимка к другому.
— Да, это я. Разве не видно, что я балерина?
— Видно. И походка, и осанка… Но разве можно вот так просто встретить на улице балерину?
— Оказывается, можно.
Эмма Львовна вышла из комнаты, а девушка принялась разглядывать чёрно-белые фотографии, расставленные на полках книжного шкафа. Нелька словно перенеслась в прошлое, в мир, где жили, любили и творили люди той эпохи.
— А вот и чай со смородиновым листом. Вы любите смородину, Нелли? — спросила Эмма Львовна, внося в комнату заварочный чайник, накрытый льняным полотенцем.