— Девушка утром ушла покупать телефон, уже вечер, а она до сих пор не вернулась. Мы хотим написать заявление об исчезновении человека. Куда нам обратиться? В какой кабинет? — настойчиво повторил Леонид.
Из коридора в дежурную часть вышел мужчина средних лет, майор с коричневой папкой в руках.
— Самойлов, ты чего трубку не берёшь? Ты заявление нашёл? Сколько можно ждать?
Парень снова засуетился, перекладывая бумаги с места на место. Потом быстро заговорил:
— Тут вот, насчёт исчезновения человека, подошли. Заявление хотят писать, куда их? К вам определить?
— Давай ко мне, я приму, а ты с заявлением поторопись. Добрый день, я майор полиции Артём Георгиевич Горелов, — обращаясь к Леониду, представился мужчина. — Пройдёмте ко мне в кабинет, во всём разберёмся, примем заявление. Всё как положено. А по какому адресу вы проживаете?
— Вернадского. Вернадского, десять! — выпалила женщина.
— Самойлов, и найди мне участкового с участка по адресу Вернадского, десять. А вы, пройдёмте за мной, здесь главное — время не упустить.
Леонид и Людмила Ивановна последовали за майором и вошли в кабинет с номером восемнадцать на двери.
Костик Салогуб растянулся на диване во весь рост. Утром он торопился и не собрал его, теперь же не пришлось расстилать. Парень перевернулся на спину, раскинул руки в стороны. Комната казалась Костику островком в раю — здесь было тепло, светло, а главное — безопасно. Парень смотрел в потолок, и впервые ему было по-настоящему страшно: из-за своего безропотного молчания он мог стать убийцей. Пусть не в прямом смысле, но он знал, что такое «исход предопределён», а он, хороший и весёлый парень Костя Салогуб, ничего не делает, чтобы предотвратить его. Чем же он тогда лучше самого душегуба?
В комнате пахло жареными котлетами. «Что я скажу матери и отцу, когда те узнают, что их любимый сын Костик прикокошил Эмму Львовну — сродную бабку, последнюю жену деда? Ещё эта толстая девка свалилась на голову… До всего ей есть дело».
Хотелось есть, запах жареного мяса собирал слюну на языке. Костик уселся. Парень знал вкус этих сочных домашних котлет, которые мама клала ему на горку воздушного, взбитого на кипячёном молоке картофельного пюре, политого мясной подливой. Скорее бы уже ужин. После еды его мрачные мысли светлели, сердце добрело, всё тело расслаблялось, погружаясь в приятную полудрему. Костику думалось, что, плотно отужинав, любой человек никогда не пойдёт на ночь глядя совершать преступление. Да и убийцы, в основной своей массе, были худыми людьми. Костик стал вспоминать маньяков-толстяков, которых знал или видел в криминальных сюжетах, но кроме Карабаса-Барабаса никакая другая кандидатура не приходила на ум. И его убийцей трудно было назвать, так, злодей-самоучка. Нужно ещё раз поговорить с Хилым, убедительнее и настойчивее — жертвы в таком простом деле совсем ни к чему.
— Костик, иди ужинать, — донёсся из кухни голос матери.
Парень вскочил как по команде, к столу его не приходилось звать дважды.
Хилый запихнул остатки чёрствого батона в рот и запил их тёплым чаем. Даже не чаем, а так, настоем из трав. Мать прошлой осенью насобирала в лесу листья земляники, черники и малины, насушила их, и теперь, когда в доме не было настоящего чая, заваривала травяной сбор кипятком, получая запашистый зелёный напиток. Вкусный, конечно, но после него тут же хотелось выпить обыкновенного чёрного крепкого чая. Батон был вчерашним, мать с вечера на дежурстве и в магазин не ходила, поэтому другой еды в доме не было. Хилый растянулся на скрипучей одноместной кровати, стоящей в углу за шкафом. Худощавый жил с матерью в рабочей общаге, у них на двоих была одна небольшая комнатка, в которой диван, шкаф, стол, пара стульев и его детская односпалка, скрипучая и неудобная. Комнату предоставляли рабочим завода, и мать держалась за работу всеми силами, соглашаясь на любые условия. Идти им было просто некуда. Женщина пристраивала и Хилого на завод, чтобы комната осталась за ними, но он не хотел работать подмастерьем, считая, что рождён для большего. Худощавый задремал, горячая еда, пусть даже кипяток с хлебом, клонила его ко сну. Ему ещё целую ночь не спать.
— Надо не забыть оставить старухе-матери деньги на продукты. Тысяча мало что поменяет в ставке, а вот ей пообедать завтра будет на что. Батон-то я доел. Да-да, так и сделаю, не забыть бы… — засыпая, прошептал Хилый.