В десятый класс Костик не пошёл — учился он и без того неважно, а теперь его ещё за проигрыш обзывали на каждом шагу. И он ушёл из школы. Зачем столько мучений, если учёба и без того не даётся? Но, глядя на серебристый кубок, Салогуб испытывал радость — в тот год он был на коне, и все одноклассники его уважали. Парень посмотрел на компьютер, пылившийся на подоконнике. Связавшись с Хилым, он перестал заниматься любимым делом, перестал жить своей жизнью, он стал жить жизнью Хилого. Диплом колледжа пылился среди документов. Костик не хотел идти токарем на завод, а сразу директором его никто не брал. Парень посмотрел на гантели, лежащие в углу комнаты, на недоклеенную модель «Феррари», стоящую на тумбочке. Вся его жизнь замерла в ожидании, пока он, Константин Салогуб, решал проблемы Хилого, а не свои. А кто ему Хилый — друг? Скорее, приятель, который, не задумываясь, сольёт его, спасая свою шкуру.
«А может, да ну его к чертям? Поеду, всех отпущу, сдамся в полицию, начну новую жизнь. А Хилый? Что Хилый… Его порежут, и долг перейдёт на меня. Так что соберись, Костян, ты же мужик, а не тряпка. Нужно сначала избавиться от долга, потом начать новую жизнь». Надев ветровку, Костик побрёл на кухню за бутербродами.
Хилый махнул рукой, перебежал дорогу и сел в автомобиль.
— Что-то долго ты. Еду захватил?
Костик, кивнув в сторону заднего сиденья, стал разворачиваться на небольшом пятаке. Худощавый схватил один из пакетов, быстро развернул его.
— С колбасой, с докторской, — улыбаясь, произнёс он. — Люблю её с детства. Сейчас подкреплюсь, мозг заработает — и за дело. Слушай, Пухлый, а попить ничего не взял?
Костик достал из боковой двери пластиковую бутылку, наполненную коричневой жидкостью.
— Чай. Правда, холодный, времени не было.
— Пойдёт, — сказал Хилый, открутил крышку и хлебнул напитка. — Хороший чай, вкусный, и ничего, что холодный. У нас дома зелёный, пахучий вроде, но вода водой. А во втором пакете что? — спросил Хилый, поворачиваясь к свёртку.
— Тоже бутеры, себе сделал, тебя ждать не час придётся. Минимум три, пока игра идёт. Ты, Хилый, зря не рискуй. Видишь: карта не идёт — сбрасывай. А начнёшь нервничать — выдашь себя. Ты когда нервничаешь, становится понятно, что карта у тебя хорошая, но не самый крутяк. Короче, считать с тебя можно расклад, если ты дёргаешься. Может, мне с тобой пойти?
— Не, не надо. Начну хорохориться, всё спущу. Когда один, мне спокойней, я внимательней, не отвлекаюсь.
Пухлый покачал головой. На Юго-Западный добрались быстро, пробок почти не было. На улице Обувщиков свернули к дому под номером двадцать.
— Чёрт, забыл матери деньги оставить, — чертыхнулся Хилый. — Примета у меня такая — перед игрой как бы милостыню дать. Ты дал — и тебе Бог поможет.
— Милостыню матери? — спросил Костик, его аж передёрнуло.
— Ну, как милостыню… образно как бы. Придётся тебе дать, иначе удачи не жди, — сказал Хилый и достал тысячу из кармана. — Держи, Пухлый, деньги твои, возвращать не нужно.
Костик уставился на худощавого.
— Чего смотришь? Бери. У меня ритуал.
Пухлый взял купюру и сунул её в карман ветровки, словно нищий, сидящий на паперти.
— Ну всё, пошёл, пожелай мне удачи.
— Ни пуха, ни пера, — выдавил Костик из себя.
— Не так, говори: «Лёгкой тебе руки». Я деньги тебе скинул, значит, повезёт.
Костик повторил фразу, всё происходящее казалось ему безумным фарсом. Он не был нищим и такого напутствия на игру никогда не слыхивал, но промолчал. У каждого игрока свой ритуал. Костик, к примеру, никогда не мыл голову перед игрой, боясь смыть удачу. Своя фишка действует, если в неё верить, позитивный настрой — это уже, по сути, часть успеха. Пухлый смотрел вслед Хилому, а в голове крутились слова матери, случайно брошенные во время ужина: «По телику говорили, что Меркурий вступил в ретроградную фазу. Не знаю, что это означает, короче, ретроградный он — это я точно запомнила, поэтому никаких новых дел начинать не стоит. Убытки одни ждут». Костик прикидывал: долг они с Хилым начали возвращать раньше, чем наступила ретроградность Меркурия, значит, сегодняшняя игра вполне может считаться продолжением задуманного, а не началом нового дела. Но дурное предчувствие продолжало вертеться в голове. Костик попытался переключиться на что-нибудь другое. Но кроме проблем, свалившихся на него в последнее время, ничего не лезло в голову. Вот что бы он сделал, будь на месте балерины и толстухи? «Девка вот тоже толстая, как я, но смелая. Не боится Хилого. Я тоже не боюсь, он ведь мне друг. Ну как друг… Сам тонет и меня за собой тянет — разве это дружба? А с другой стороны, не одному же тонуть? Если у друга всё хорошо, он, конечно, тебе поможет, а если сам на дне, то откуда помощи взяться? И что тогда, получается, он не товарищ тебе, что ли?»