Тяжело передохнув, Маунц замолчал, бледный лоб покрылся испариной.
— Бердников, отведи его к ребятам, пусть там посидит. И приведи сюда второго.
Бердников с Маунцем ушли. Я вкратце рассказал Богданову историю Маунца.
Мы закурили. Помолчали.
— А не «липа» все это, не ловко продуманная и разработанная в гестапо «легенда»? — как бы раздумывая вслух, сказал Богданов.
— Черт его знает! Но сейчас, к концу войны, и действительно может сложиться подобная ситуация.
Мы стали просматривать документы второго дезертира. Книжка члена «гитлерюгенд». К внутренней стороне обложки прикреплена фотография молодого белобрысого парня в форменной рубашке. Теодор Гилле, 1927 года рождения.
Между страницами солдатской книжки сложенный и тщательно завернутый в целлофан маленький листочек с черной траурной каймой — вырезка из какой-то газеты с сообщением о гибели матери Анны Гилле, урожденной Пфеферинг и сестер Гертруды и Марты… Стянутая резинкой пачка писем и фото, сигареты и неизменная зажигалка.
Вместе с Бердниковым подошел Гилле.
Он тоже высок и строен, но натянутая на уши черная потрепанная шляпа делает его смешным.
Усаживается на камень, где несколько минут перед тем сидел Маунц. На вид ему кажется еще меньше лет, чем указано в документах. Приоткрытые от волнения еще по-детски пухлые губы, толстый и рыхлый, совсем не арийской формы нос, большие оттопыренные уши, бегающие по нашим лицам и разложенным документам бесцветные глаза.
Хриплым, перехваченным от волнения голосом, часто облизывая языком пересохшие губы, то и дело сбиваясь и повторяясь, он рассказывает ту же историю, что мы уже слышали от Маунца.
Я присматривался к нему, прислушивался к интонациям его голоса порой задавал короткие уточняющие вопросы и одна мысль — правда ли все то, что он рассказывает, не давала покоя. Те ли это люди, за кого себя выдают? А может быть, всему этому их научили в гестапо?..
Но тогда зачем оставлена у этого Гилле книжка члена «гитлерюгенд»? Не проще ли было ее совсем не иметь, чтоб не вызывать лишних подозрений? Зачем тогда Маунц рассказывал о своих подвигах на Восточном фронте? Зачем?.. А может быть, именно затем, чтобы не казалось все подозрительно просто. Может быть, гестаповец, готовивший своих агентов, рассчитывал именно на этот психологический момент?
— Какие самолеты базируются на аэродроме в Пардубице? — подтолкнул я умолкнувшего Гилле.
Он оживился, голос постепенно окреп, глаза перестали перебегать с предмета на предмет. Четко и толково он дал основные сведения об аэродроме. И количество, и тип самолетов, и систему охраны, и калибр зениток, и где хранится запас горючего и бомб… Все было правдой и все это нам было уже известно.
Что ж такое? Неужели гестапо приказало дать точные сведения? Или у меня просто излишняя подозрительность и недоверие к этим людям?
Казалось, допрос надо уже кончать и принимать какое-то решение, но ощущение чего-то ненайденного, невыясненного до конца не покидает меня.
Гилле уже совсем освоился, держится более уверенно, шляпа сдвинута на затылок, глаза повеселели. Попросил разрешения закурить и с жадностью ухватился за сигареты.
Я приказал Бердникову привести сюда Маунца.
Как только Маунц, а за ним Бердников, Журов и Сапко появились на полянке, я встал и пошел к ним навстречу. В трех шагах от Маунца остановился, пристально вглядываясь ему в лицо. Не спуская с него взгляда, медленно достал пистолет, щелкнул предохранителем.
Маунц тревожно глянул на сидящих в сторонке и мирно покуривающих Гилле и Богданова.
Бердников и Сапко, еще ничего не понимая, но видя такие мои приготовления, сдернули с плеч автоматы.
— Сейчас ты будешь говорить правду. Сейчас ты расскажешь, какое получал задание в гестапо, — с угрозой, медленно подбирая слова, сказал я.
Маунц не изменился в лице, но его невысокий лоб вдруг сразу сделался влажным, красными пятнами покрылись щеки и крепкая шея.
— Все, что я сказал, — правда, — процедил он сквозь зубы, бросил злобный взгляд в сторону Гилле.
— Обыщите его как следует. Прощупайте все складки и швы, — приказал я Бердникову, хотя мало надеялся на результаты нового обыска.
Сапко и Бердников сняли с немца шинель и китель и стали быстро просматривать их. В нескольких местах Сапко ножом подпарывал подкладку кителя. Маунц без шапки, в заправленной в брюки серой трикотажной нижней рубашке с короткими рукавами стоял возле и молча смотрел на их работу. Вдруг он резко сделал шаг в сторону. Сапко схватил его за руку.