— Герр комиссар, — обращаются к сухопарому, — нашли в мастерской, в саду.
— Ого! — при взгляде на рацию бровь комиссара лезет вверх. — Гость, оказывается, из Москвы, а мы думали — Лондон… Приятно познакомиться. Итак, для начала: кто руководитель, с кем связан? Быстро!
— Я здесь никого не знаю.
Страшный удар сзади по голове сбил его с ног. Комната поплыла, и все окружающее исчезло из сознания.
Очнулся от острой, пронизывающей боли в плече. Он сидит на стуле посреди комнаты. Рукав рубашки разорван до самого плеча. Один из гестаповцев прячет что-то блестящее в маленький черный футляр. В голове гудит, но мысль работает четко. Левой рукой потрогал затылок. Волосы слиплись от крови. Измазанную кровью руку вытер о полу рубашки. Теперь уже все равно.
Сухопарый гестаповец нагнулся с ухмылкой:
— Ну, теперь вспомнил?
— Нет.
Его сбили на пол, принялись с остервенением топтать, пинать сапогами, норовя угодить в пах.
— Нет! Нет!
Двое гестаповцев подхватили его, поставили в угол у двери. Сухопарый уже не ухмыляется. Выхватив пистолет, с перекошенным от злобы лицом подскочил, с размаху больно ткнул стволом в грудь.
— Последний раз спрашиваю! Будешь говорить? Кто руководитель? Где он?
Пичкарь замотал головой. Парабеллум в руке гестаповца задергался. Несколько пуль раздробили Пичкарю левую ступню.
— Будешь говорить?
Пичкаря сбросили вниз по лестнице. От удара об пол он на мгновение потерял сознание. Со стоном перевернулся на бок. Вставшая перед глазами картина сразу заставила забыть о невыносимой боли в раздробленной ступне: один из гестаповцев зажал в коленях зашедшегося в крике малолетнего Пепека и показывал ему, как другие топчут ногами его маму.
Из соседней комнаты доносились злобные выкрики гитлеровцев и частые глухие удары — там, наверное, избивали брата жены Иозефа, молодого крепкого парня.
В кухню втолкнули бабушку. Двое садистов на глазах у Пичкаря вцепились в седые волосы обезумевшей от страха и горя женщины.
Сцепив зубы, забыв обо всем на свете, Пичкарь рванулся на помощь. Трое гестаповцев навалились на него, скрутили, потащили на улицу к стоящей у тротуара машине.
Невдалеке у трамвайной остановки собралась большая толпа людей. Цепь эсэсовцев в черных стальных касках с приготовленными к стрельбе автоматами перегородила улицу. Глаза людей горели ненавистью. Тут и там раздавались гневные крики.
В машину бросили потерявшего сознание от побоев парня, на неподвижное тело сына толкнули старую мать. В доме осталась жена Иозефа с ребенком. Несколько гестаповцев остались в засаде — поджидать, не вернется ли домой Иозеф.
Машина в сопровождении мотоциклистов помчалась по улицам Праги.
Они лежали, брошенные на пол автомобиля, снискавшего среди пражан мрачную славу. Железный пол фургона казался раскаленной плитой. Каждый толчок отзывался жгучей пронизывающей болью в избитом теле. На скамьях вдоль глухого кузова, упираясь сапогами в лежащих на полу, сидели гестаповцы. Матовая лампочка под потолком тускло освещала палачей и их жертвы.
Как долго и как быстро мчится машина. Куда их везут? В гестапо? В тюрьму?
Наконец автомобиль остановился. Задняя дверь кузова распахнулась:
— Выходи!
Пинками их вышибли из машины.
Узкий, выложенный плитами двор. Пичкарь не успел осмотреться, как два дюжих гестаповца подхватили его под руки, втащили в подъезд и по каменной лестнице поволокли наверх.
Короткая задержка в пустой продолговатой комнате. Здесь Пичкаря усадили на высокий табурет возле белой стены, голову всунули в зажим, а руки приказали положить на колени. Фотограф прицелился большим аппаратом. Дважды вспыхнул ослепительный свет. Сняли в анфас и в профиль. После того завели в просторную комнату.
Здесь Пичкаря уже ждали. За широким столом сидел прямо, словно проглотив аршин, гестаповец с худым морщинистым лицом. На костистом носу поблескивает золотое пенсне. На правом плече плетеный погон с двумя кубиками— штандартенфюрер. Полковник СС. Рядом с ним стоят еще двое. За столиком слева пристроился четвертый с приготовленной стопкой бумаги — стенографист.
Заметив, что из разбитого ботинка арестованного на ковер стекает кровь, штандартенфюрер поморщился, кивнул на стоящий сбоку стул. Конвойные опустили Пичкаря на стул, отступили назад, замерли у двери.
Несколько минут длилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Пичкаря. Глаза штандартенфюрера, увеличенные толстыми стеклами пенсне, не мигая, уставились на радиста. Остальные гестаповцы тоже с интересом рассматривали арестованного.