Изъятые предметы тщательно осматривались, определялись их качества, историческая ценность и делалась подробная опись. Затем составлялся акт реквизиции, который подписывался всеми присутствовавшими.
Вот как происходила, например, национализация смычковых инструментов у бывшего графа Зубова. Когда члены комиссии и понятые явились к нему в особняк, предъявили полномочия и объяснили цель прихода, граф, совершенно седой и дряхлый старик, спросил, кто и где на этих инструментах будет играть. Ему ответили, что инструменты будут переданы в государственный фонд и ими будут пользоваться талантливые музыканты для выступлений перед массовой народной аудиторией. После этого он удалился в свои покои и долго не возвращался. Казалось, что он больше не вернется. Как вдруг распахнулись двери, и он предстал перед нами облаченный в парадный мундир, со всеми регалиями. На вытянутых руках, как святую реликвию, он нес скрипку. Две другие скрипки нес придворный. Торжественно передавая нам скрипки, он взволнованно сказал:
— Я с радостью вручаю вам эти ценнейшие инструменты. Пусть они звучат в народных аудиториях и прославляют русскую классическую музыку.
«Принимая от него скрипки, — вспоминает В. Л. Кубацкий, — я взглянул на комиссара ВЧК и был до крайности сконфужен: у него на глазах блестели слезы. «Да, так может переживать только человек с большой душой и мягким сердцем», — подумал я».
Инструменты, переданные комиссии графом Зубовым, представляли собой скрипки Гварнери, изготовления 1600 года, Амати — 1629 года и Страдивариуса — 1707 года. Это были отлично сохранившиеся инструменты гениальных мастеров. Разные коллекционеры и спекулянты предлагали за них колоссальные деньги. Однако граф не продал инструменты, а передал их в распоряжение государства.
Далеко не все владельцы инструментов следовали примеру графа Зубова. Нередко членам комиссии приходилось долго доказывать и убеждать, прежде чем владельцы соглашались передать инструменты в пользу народа. Если же никакие доводы не помогали, в дело вступал Прокофьев. Его чекистская форма с красной звездой, а также удостоверение личности с крупными буквами МЧК сразу оказывали нужное воздействие на упорствующих.
Целый ряд уникальных музыкальных инструментов мы реквизировали в доме крупного московского капиталиста Р. Живаго. Сам хозяин сбежал, а инструменты тщательно спрятал в надежде, что вернется. Оставшиеся родственники старались ввести членов комиссии в заблуждение, заявляя, что инструментов в доме нет. И все же после долгих поисков инструменты были найдены.
После Москвы такую же работу по конфискации уникальных музыкальных инструментов решено было провести в Петрограде. Здесь Прокофьев и Кубацкий случайно встретились с Ф. Э. Дзержинским, только что приехавшим в Петроград.
«Вместе с Прокофьевым, — вспоминает В. Л. Кубацкий, — мы решили зайти в Петроградскую чрезвычайную комиссию, чтобы установить с ней контакт и заручиться ее поддержкой в поисках музыкальных инструментов. В бюро пропусков на Гороховой улице, 2, мы стали в очередь за пропусками. Каково же было наше удивление, когда за нами в очередь встал Дзержинский.
— Феликс Эдмундович, вас, председателя ВЧК, пропустят без пропуска…
— Могут пропустить, а могут и не пропустить. Существуют правила, которые в равной мере распространяются на всех.
Получив пропуска, мы поднялись на второй этаж и зашли в кабинет председателя Петроградской ЧК. Почти вслед за нами туда вошел и Дзержинский.
Руководитель Петроградской чрезвычайной комиссии вначале к нашей миссии отнесся скептически.
— Вряд ли что у вас выйдет, — сказал он. — Держатели ценнейших музыкальных инструментов не дураки. Они примут все меры, чтобы с ними не расставаться и получить за них солидный куш.
— Вы напрасно так говорите, — тактично возразил ему Дзержинский. — Московские владельцы уникальных инструментов тоже знали им цену и не скупились в ухищрениях, чтобы их утаить. Однако инструменты были обнаружены и изъяты. А некоторые отдали их добровольно.
При этом Феликс Эдмундович попросил Прокофьева поделиться опытом нашей работы в Москве.