— Но у тебя ведь нет бабки из Бухенвальда, и программы ты писать не умеешь, — добивал его Артем. — Ты-то что будешь там делать?
— Все равно, там лучше! — с восхитительной логикой вывернулся Нос.
— Пустой ты человек, Витя! — укоризненно сказал Федор, недовольный, что его перебили. — Ты хоть раз о душе своей задумывался?
— А не верю я ни в Бога, ни в черта! И не боюсь ничего! — хвастливо заявил Витя. — О чем думать-то? Меньше думаешь, легче жить! Сегодня живешь, а завтра раз — и сковырнулся! Вот тебе и вся душа…
— Неужели тебе не страшно? — Несмотря на вызывающий тон Носа, Федор сохранял спокойствие. — Представь себе — умираешь, и ничего нет. Вечный мрак. Пустота. И тебя нет и никогда больше не будет. Не боишься?
— Я же сказал тебе, что ничего не боюсь! — с наигранной бравадой повторил Витя.
— Говорить-то говоришь, да сам трусишь отчаянно! — уверенно сказал ему Федор. — И смерти боишься, да еще как! Нет такого человека, чтобы ее не боялся. Вот только когда она придет, и ты по-настоящему испугаешься, спохватишься, а уж поздно будет… Так что лучше молчи и слушай. Тут ведь точно про тебя написано. Может, и дойдет что? Хотя вряд ли…
Федор приготовился читать дальше, но Витя снова бесцеремонно перебил его:
— Слышь, а правду говорят, что Христос тоже евреем был?
— Христос был не евреем, а сыном Божьим! — Кажется, даже невозмутимый Федор начал терять терпение. — Хотя ты же все равно ни в кого не веришь, так какая тебе разница?
— Так интересно же! — С Вити все сходило, как с гуся вода.
Федор тяжело вздохнул, ничего не ответил и снова принялся читать вслух.
С этого дня вечернее чтение Священного Писания и обсуждение прочитанного вошло у Артема и Федора в привычку. А бедный Витя Нос окончательно убедился, что остался в одиночестве рядом с двумя чокнутыми.
Глава 8
А врать-то ты, командир, не умеешь!
Работали на лесосеке вахтовым методом. Вахта длилась месяц. Через каждые десять дней приходил бортовой «Урал», забирал лес, сколько помещалось в кузов, и заодно на денек вывозил лесорубов в поселок, чтобы помылись в бане. А за три дня до конца вахты из поселка в «лесную» начал курсировать тот же «Урал» со следующей сменой в кабине. Вшестером они грузили заготовленный лес в кузов, и смена отвозила его на поселковую пилораму. Когда был загружен последний штабель, звено Федора Зимухина собрало пожитки и уехало на прииск, а сменщики остались в «третьей лесной».
В подъезде своего дома Артем нос к носу столкнулся со Стасом Сикорским.
— Привет! — Стас протянул навстречу руку, но почему-то на его лице не было обычной улыбки. — Зайдешь ко мне вечерком?
— Хорошо, но сначала в баню. Только если ты насчет этого, — Артем выразительно щелкнул пальцем по горлу, — то я пас.
— Нет, этого не будет, — пообещал Сикорский, — просто разговор есть. Заходи, как освободишься.
Артем долго с наслаждением парился в поселковой бане — ему повезло, сегодня оказался мужской день, — смывал с себя десятидневную грязь и смолу. Вымывшись, напился ядреного брусничного морса, бачок с которым стоял в раздевалке как средство от цинги, и отправился домой. Было уже темно, после бани его разморило, сильно захотелось спать, и приглашение Сикорского совсем вылетело из головы. Но тот сам напомнил о себе, выйдя из квартиры, как только Артем открыл дверь в подъезд.
— Заходи, — сказал он, посторонившись, и пропустил Бестужева в дверь. Что-то в его лице не понравилось Артему. Стас никогда не подхалимничал перед ним, но раньше в каждом его слове, в каждом движении сквозили непритворное уважение и готовность признать превосходство командира. Сейчас Артему показалось, что Стас выглядит как мент, который схватил за руку карманного вора, а тот неожиданно оказался его лучшим другом.
— Присаживайся! — верхний свет в комнате был выключен, горела только настольная лампа. Сикорский показал Артему на стул, сев на который Артем оказывался в направленном на него луче светильника, а хозяин оставался в тени. Это ему совсем не понравилось.
— Слушай, Стас, — он начал закипать. — Не тяни резину, говори прямо, зачем позвал? А то ведешь себя, как мент на допросе, — присаживайтесь, свет в лицо…
— А я и есть мент, — отвернув глаза, огрызнулся Сикорский. — Опером я был, опером и останусь. Никто меня уже не переделает.
— Значит, я арестован? — язвительно спросил Бестужев. — И какое же мне предъявлено обвинение?