Это была пародия на кого-то, попытка кого-то изобразить, кого-то очень важного для мальчика. Это наверняка был пожилой мужчина. Артистизма у мальчика не занимать, поэтому я старалась предполагать, кто это мог быть, такой повелительный и жестокий.
- Ты что-то говорил о десерте? - напомнила я, когда Кристоф замолчал.
Снова взгляд влево и вверх, снова это повелительный тон.
- Взбитые сливки вылить в чашу для десерта, нарезать свежую клубнику, полить специальным соусом, подать слегка охлажденным.
- Что за специальный соус?
- Смотря к чему? - Кристоф снова оживился и стал самим собой, - К салату один, к десерту другой. Не может же быть так, чтобы к салату и десерту один и тот же соус, - искренне возмутился мальчик.
- А что за соус для салата? - спросила я.
- Берете свежие мозги, - повелительно бодро начал Кристоф.
Я упала на стол и закрыла уши руками. Но совладала с собой и решила, что долг превыше, и что потом отопьюсь докторовым коньяком.
- Смешиваете с терпким ликером, тертой паприкой и черным перцем. Разбавляете молоком, перемешиваете до равномерной консистенции.
- А для десерта? - сил испытывать какие-либо эмоции у меня не оставалось, я не могла дождаться, пока этот голос утихнет и раствориться до завтра.
"Беру день за свой счет", - твердо решила я.
- Необходимо равномерно смешать кровь со сливками и добавить большое количество сахара, так чтобы смесь приобрела сладкий вкус. Не доводить до загустения.
- Это все? - безнадежно спросила я.
- Все, - ответил Кристоф. - А хотите знать, кем я стану? Поваром! Я буду поваром!
- Можешь идти, - я выключила диктофон и не поднимала головы, лежащей на руках. Так прекрасно было без этого писклявого и повелительного голоса.
Вдруг маленькая ручка Кристофа коснулась моих волос. Я чуть было не вскрикнула, но сильно дернулась.
- Ты чем-то расстроена, - сказал сочувственно мальчик.
- Да, - сухо ответила я, не хватало еше рассказывать все больному ребенку!
- Все будет хорошо, - похлопал меня по руке Кристоф и вышел.
Я долго сидела в одиночестве и даже задремала, пока собиралась пойти искать доктора. Доктор нашелся в прекрасном расположении духа, выходивший из какой-то палаты. Он увидел меня и посерьезнел. Мы ни слова не сказал друг другу, а прошли в его кабинет.
- Только слушайте в наушниках, - я достала проводки из кармана, - Еще раз я этого не перенесу.
Доктор задумчиво слушал запись, в какой-то момент он сильно нахмурился, а в остальном был безмятежен, где-то брезгливо морщился. В общем как всегда выдавал море разнообразной мимики.
Прослушав запись он молча встал, достал из стола флягу с коньяком, и стакан. Поставил передо мной, наполнил стакан на треть и велел:
- Пей!
- А вы?
- А я должен держаться. Я обещал!
Доктор с грустью смотрел, как я пью его коньяк, но быстро убрал флягу в стол.
- Первое, что нам нужно сейчас сделать, это написать заявление. Работать так тебе нельзя, ты сегодня берешь день за свой счет и не возражаешь старому мудрому мне! - жестко говорил доктор, выкладывая передо мной ручку и листок бумаги.
- А причину какую писать? - спросила я.
- Пиши, выкрала у доктора ван Чеха коньяк и напилась, - улыбался доктор. Я подняла голову:
- Я серьезно.
- Что ты, как ребенок! По причине плохого самочувствия. Ты девушка, главный не будет к тебе приставать с расспросами.
Я написала заявление, доктор прочел его и остался доволен. Он шлепнул заявлением по столу и сказал:
- А теперь о главном. Значит, я не стану тебя пытать выводами, ты сильно не в форме уже с утра.
Сразу выводы. На мальчика влияет очень сильный человек, расспроси у бабушки, кто кумир мальчика, с кем он общается. Эти людоедские фантазии кажутся мне отнюдь не фантазиями. Мальчик цитирует слышно, по интонациям, зная специфику больного: он цитирует когда-то слышанный разговор, который сильно на него повлиял. Мальчик тебе симпатизирует, и решил поделиться. Это его скорее веселит, чем пугает, он не отождествляет себя с человеком, ему не страшно.
Очень надо узнать, Брижит, что там с этим влиятельным человеком. Возможно, Кристоф, ставит его для себя на место отца, которое пустовало. Тогда нужно бить тревогу. Ну, все, ты еле сидишь, иди, дитя мое. Может быть, вызвать такси?
- Нет, я доеду, - тело было ватным, а в ногах было ровно столько сил, чтобы добраться до дома и упасть на постель.
Главный принял заявление без проблем. В приемном покое я еще раз столкнулась с доктором.
- Ты как?
- Лучше, - старалась улыбаться я.
- Ой, врешь, - улыбнулся он и приобнял меня. Я прижалась к теплому, спокойному доктору и чуть было не уснула там же на месте.
- Иди, соня, - тихо вытолкал меня за пределы клиники ван Чех.
Я набрала телефон Виктора. Никто не брал рубку, а потом и вовсе выключил телефон. Мне было пусто и печально. Он черти где, черти с кем, кто пудрит ему мозги… Мозги… с ликером… фу. Меня замутило и я присела на ту же скамейку, где утром встретились доктор и Лянка. Над ней уже во всю цвели белые цветы.
Подул легкий ветерок, и я оказалась в ворохе из белых лепестков. Я не помню, как добралась в тот день до дома, но только когда я коснулась затылком подушки, белая метель из лепестков отпустила меня, и я уснула.
Глава 11.
- Вы разрешите присесть? - зачуханго вида дамочка присела рядом со мной.
Мышиного цвета волосы собраны в хвост простой канцелярской резинкой. Волосы были приспущены на уши, но я заметила, что из-под них торчат острые кончики ушей, характерной формы. Такие мы называем "эльфийские" уши.
Глаза ее бесцветно-серые, напоминали своей формой глаза Кристофа. Узкие, миндалевидные с приподнятым к вискам уголком. Под глазами залегли вечные иссиня-черные круги и мешки. Кончик тонкого носа был уродливой картошкой, а капризный рот, давно уже не улыбался и кончики губ устало опустились вниз. От носа к ним шли две глубокие складки. Она вся была какая-то серая, одета непонятно во что, но тоже серое.
- Вы уже присели, - недовольно сказала я, - вы кто?
- Мать Кристофа. Мне стоило усилий найти вас. К тому же, я существую только в голове сына, - сказала она.
- Не поняла, - я удивленно посмотрела на нее.
В голове скользнула мысль, что лучше мне не понимать, что это сон.
- Я - образ, воспоминание, живущее в голове Кристофа. Воспоминанию проще проникнуть в чужой сон. Тем более, что вы уже поняли - это не совсем сон.
Я огляделась, наконец, вокруг. Мы сидели в какой-то забегаловке, на улице было темно. Ходили какие-то люди, каждый нес с собой какой-то свой мир, как фонарик. Проходили люди и, пока они шли, улица существовала на три шага вперед и на три шага назад. Они освещали собой тьму небытия.
- Параллель. Заграничье, - сделала вывод я, - Тогда вы здесь что делаете? Разумнее было бы встретить вас в пограничье, - сказала я и посмотрела на женщину. Она стала как будто еще более серой.
- Это все, что осталось от меня. У меня, к несчастью, очень печальная история, и я не стану утомлять вас ею. Меня зовут Лиссе Катрин фон Ойсех. Я помню все, что помнила бы настоящая Лиссе.
- То есть матери Кристофа больше нет в живых, - уточнила я.
Лиссе кивнула, и отпила кофе из стаканчика, который взялся из ниоткуда.
- Вы пробудили в сыне воспоминания обо мне. Лиссе умерла, но я живу воспоминанием в голове Кристофа, хотя бы так мы с ней все еще можем быть рядом с ним. Больше всего я хотела еще раз увидеться с сыном и попросить у него прощения за то, что выгнала его из дома.
Я была больна с рождения, но Кристоф был едва ли не единственной радостью в жизни. Что я буду рассказывать, вы же доктор и понимаете, что такое, когда любит больной душою человек? Одной рукой мы гладим детей по голове, а другой стараемся задушить - Лиссе говорила устало и монотонно, - так было всегда, и теперь Кристоф так же любит свою бабушку, целует и хочет убить.