И еще. Этот визит был не для того только, чтобы задать несколько вопросов и получить на них ответы. Скорее всего, по замыслу визитера, это была попытка побудить к действиям.
28 января. Подмосковье. 15 час. 20 мин
Через два часа после того как Горшков покинул кабинет, оттуда ушел и Пашков, сделав предварительно несколько телефонных звонков. Разъездная машина доставила его домой, и он отпустил ее, сказав водителю, что на сегодняшний день тот может быть свободен. Тому не удалось скрыть довольной гримасы — можно было предположить, что он подрабатывает частным извозом, добавляя левым заработком к семейному бюджету.
Наскоро пообедав, Пашков пошел к строю гаражей-ракушек, где стояла его «десятка». Внешне не очень броская, она была наворочена до предела. В конце лета он, купив машину в известном автосалоне, вложил в нее столько же денег, сколько она сама стоила. Или чуть больше. Он не считал, точно сколько, но получилось немало. Очень дорогая двухуровневая сигнализация с выходом на пейджер, шумоизоляция, новый салон, CD-ayдиосистема с пятидесятиваттными колонками, люк, автонавигатор, резина «Гудиер», кованые диски, антикоррозийное покрытие, обогрев сидений и стекол, реформированная система вспрыска топлива. Все это обошлось больше чем в пять тысяч долларов.
Сделав несколько заходов в магазины, он, стараясь ехать не торопясь, выехал за пределы кольцевой и через час с небольшим подъехал к воротам бывшего лесничества, на которых красовалась фанерная табличка с довольно корявой надписью «СОРАЙ». Под свежей краской выглядывали карандашные линии. Это был образчик творчества Микитского, который таким образом попытался обозначить патронируемое им заведение, а нелепое слово появилось от сокращения названия «Собачий рай», которое для написания было слишком длинным. Пять неровных букв и так заставили помучиться отставного майора, руки которого не привыкли к кисточке, и старался он только потому, что считал необходимым для любой уважающей себя организации иметь вывеску. Зато кусок фанеры с красными, видными издалека, буквами приколотил на совесть, не пожалев для этого гвоздей, так что оторвать ее, найдись такой желающий, оказалось бы непросто.
— Василич, а тебе не кажется, что народ может не понять? — спросил Пашков, когда Микитский открыл ему ворота. — Уж больно это на «сарай» похоже. Только с ошибкой.
— Ну и дураки, если так подумают. А потом тут некому так думать. Тут почти никого не бывает.
— Вот те, кто «почти», и подумают, что у кого-то с головой не в порядке. Хоть бы собаку подрисовал, что ли.
— Я тебе не художник, — недовольно буркнул Микитский, заглядывая в салон «жигулей» и переводя разговор на более интересную для себя тему: — Чего привез-то?
— Что просил, то и привез.
— А лекарства? Забыл? Я же тебе говорил, что у Лорда шерсть на боках стала лезть.
— Привез, успокойся. Закрывай, и пошли разгружать.
Когда Микитский подошел к дому, около которого остановились «жигули», Пашков успел подойти к вольерам. Собаки приветствовали его громким лаем. Даже поселившаяся чуть больше недели тому назад «немка» уже не бросалась на сетку и лишь смотрела на него, положив огромную голову на вытянутые лапы.
— Как она? — спросил Пашков, оборачиваясь к суетящемуся у машины Микитскому, придирчиво осматривающему каждый пакет и сверток. — Ест уже?
Первые пару дней Ника отказывалась от еды, заставляя Черныха сокрушенно качать головой и много времени проводить около новоселки, что-то тихо ей рассказывая или уговаривая.
— Лопает! Куда она денется. Как слон жрет. Только подавать успевай. Слушай, а ты мне ничего не привез? — с тревогой спросил Микитский, видя, что пакетов в салоне остается все меньше.
— В багажнике.
Микитский бросился к багажнику, открыл его и заглянув внутрь.
— Где? Не вижу.
— Да вот, — подошедший Пашков показал на запечатанную картонную коробку.
— Чего это?
— Макароны. Как просил.
— Да я тебя не про макароны спрашиваю!
— А про что? — делая вид, что не понимает, спросил Пашков, подхватил коробку и направился к дому.
— Ну как «про что»? Ты ребенок, что ли? — зачастил Микитский, подхватывая пакеты и направляясь следом. — Про что! Черных с первого числа — все, пенсионер! Должны мы это дело отметить или как?
— А я думал, ты в завязке.