Гости кивали, улыбались кривовато, вроде как смущаясь или через силу, подарили ему бутылку водки московского разлива и ушли в баньку — не то пить, не то готовиться к встрече дружков. Он сумел заглянуть в кузов их рафика и увидел ящик водки, стоявший с краю, а за ним еще что-то, накрытое синим с серыми полосами байковым казенным одеялом. Посетовав про себя, что его не пригласили, начальник пошел домой, хрустя по снегу летными унтами. Может, и пригласят еще. А пока и за подарок спасибо. Дальше видно будет, и начальник прилег дома отдохнуть, поспать перед длинной ночью.
Его разбудил громкий и всё нарастающий гул, от которого задрожали стекла и даже, кажется, подрагивала кровать, хотя через толстую деревенскую перину почувствовать это вряд ли было возможно. Он вскочил и, как был в трусах и майке-футболке, бросился к окну. Окна его квартиры выходили на взлетное поле и кучку служебных строений, крыши которых были завалены снегом. Присев и едва не обжегшись коленками о горячую чугунную батарею, он снизу вверх посмотрел на небо, щуря глаза. Ярко светило солнце, отражаясь от чистейшего снега. Начальник только мельком увидел силуэт заходившего на посадку самолета — огромного, какие никогда не садились на его аэродроме сельской маломерной авиации. Да он же всю полосу разворотит и… И потом куда? Ведь полоса-то втрое, считай, меньше того, что нужно этой громадине!
Он бросился к телефону, стоявшему на тумбочке в коридоре, который соединял его с будкой диспетчера, но тот молчал. Этого еще не хватало!
Путаясь в рукавах и штанинах, он кое-как оделся, когда грохот стал нарастать. Волоча за собой ненадетую штанину, он снова бросился к окну. К его ужасу, на посадочную полосу заходил ИЛ-62. Надо было бежать, что-то делать, ругаться, кричать, но он стоял и смотрел, как из-под колес самолета взвился фонтан снега, а потом «плюша» — тонн тридцать! — заскользил по полосе, едва-едва не проламывая тонкое бетонное покрытие, рассчитанное на легчайших «аннушек». Все, конец аэродрому!
ИЛ на несколько мгновений скрылся за аэродромными постройками, а потом выскочил, руля в сторону замерзшего болота. Ну теперь точно все! Болото. Или не дотянет? Между краем полосы и болотом — поле, которое когда-то было пашней. Года два это уже не пашня, но кочки остались. Хотя какие кочки — снег лежит. По нему колеса проскользнут, как по лыжам. В болото! Там льда-то сантиметров на десять! Он и легковушку-то едва держит. Ну пусть не едва. Пусть держит легковушку. Начальник аэропорта кое-как оделся, вбил ноги в унты, а куртку застегивал уже на улице. Но самолет же не легковушка! Даже не грузовик! Там одних пассажиров за сто душ. И груза еще… Как все это теперь вылавливать? Зима ведь, мамочки мои. Мороз. Тридцать первое декабря. Новый год! Гори он синим пламенем…
Мимо него в сторону болота проехал рафик гостей. Он попытался остановить его, размахивая руками, но тот даже не тормознул. Пришлось бежать, обливаясь потом и захлебываясь морозным воздухом.
То, что он увидел минут через пять, лишило его последних сил. Вырвавшиеся у него слова он не позволял себе произносить вслух даже тогда, когда ему было всего двадцать и он гулял по деревне, в стельку опившись самогоном.
Самолет стоял метрах в двадцати пяти от берега. В болоте. Одно крыло было подломлено и неестественно торчало в сторону и вверх. На нем болтался оторванный элерон. Второе лежало на льду, опираясь на него. От перегретого двигателя таял снег. От берега до грозно задранного неестественно большого хвоста шла сплошная черная полынья, в которой плавали осколки льда и еще сохранились завитки донной мути. В полынье под открытой дверью покачивалась на волнах резиновая лодка, в которую выглядевшие крохотными на фоне махины ИЛа фигурки сбрасывали какие-то тюки. А в нескольких метрах от кончика целого крыла стоял раф его гостей. Медики. Ну хоть с этим-то повезло! Быстро они сообразили. И как они только сумели пробиться по снегу? Профессионалы — одно слово!