— Да ты чего? Какой я закон нарушаю? Нет, вы меня точно с кем-то…
— Молодец, я же уже сказал. Давай за дело говорить. Я не про уголовный кодекс, хотя кое у кого по этой части к тебе тоже претензии найдутся. Но кто из нас без греха? Я про другое тебе толкую. Понимаешь, всяк в этом мире имеет свое место. Я свое, ты свое, Леша — тоже свое. С одной стороны, вроде как каждый сам по себе. Живет себе, хлеб жует да на хлеб этот как может зарабатывает. Ну, я не судья и не могу говорить, кто правильно это делает, а кто нет. Некоторые девки чего делают? Собой торгуют! Плохо это или хорошо? Будь у меня дочь да пойди она на такое — сразу бы прибил. А с другой стороны, посмотри. Я сам, грешный человек, иногда ими пользуюсь. Так что какой из меня судья? Ты согласен?
— Да ты прямо философ, — усмехнулся Матвей. Он давно понял, к чему идет разговор.
— Жизнь заставила. Много было времени о жизни подумать, о том, какие она коленца выкидывает. Лучшие годы, можно сказать, за забором провел. Зато с хорошими людьми познакомился. С умными. Они меня мно-огому научили. Например, что делиться надо. Усекаешь? Это ты молодец, что больше в дурку не играешь.
— Старших привык слушать.
— Вот это правильно. Родителей своих увидишь — в ноги им поклонись. От меня. Правильно они тебя учили.
— От кого хоть поклон-то?
— От кого? Вот ведь! Забыл. Да, годы, годы. Склероз уже, что ли? Василием Ивановичем меня зовут. Как Чапаева. Можно просто Иваныч. А кто Мухой кличет. Как тебе больше нравится?
— Иваныч подходит.
— Вот и хорошо.
К лавочке подбежал пудель Матвея и ткнулся носом в его ладонь. Иваныч потрепал его по длинному уху, заросшему длинными вьющимися волосами.
— Хороший песик. Ну погуляй еще на свободе, а мы пока с твоим хозяином за жизнь погуторим. Погуляй сходи. А лакомства я тебе никакого не взял. Ну теперь уж в другой раз.
Как будто поняв, пудель вильнул обрубком хвоста и побежал обнюхивать ближайший куст, искоса посматривая в сторону лавочки.
— Хорошо им, собакам. Бегают, резвятся. Никаких забот. Хозяин накормит, напоит и спать уложит. А мы должны о них заботиться. О тех, кто нам доверился. Я вот о Леше, а он о матери с отцом. Ты вот о детках своих.
— Что-то я, Иваныч, тебя не пойму. Ты меня пугаешь, что ли?
— Пугать тебя? Да упаси меня от этого! Ты такой лихой парень, а я что? Так, пенек старый. Вон, приходится, молодого с собой брать, чтобы не споткнуться где, не упасть.
— Не прибедняйся.
— И то правда. Хоть и с помощником хожу, но без подпорки. Хочу тебе, браток, совет дать. Только как тебе, молодому да горячему, сказать, чтобы ты понял? Живем мы рядом, а друг друга не знаем. Вот и решили мы с тобой познакомиться, хотя по делам тебя уже знаем. Не скрою — кое-кого ты задел, но мы решили претензий тебе пока что не предъявлять. Ну не знал человек — что с него взять? Хотя за незнание тоже, знаешь… — Он покрутил растопыренной ладонью около лица. — Короче, так. Хочешь жить с нами в мире — живи как мы. У нас есть свои правила. Кое-что тебе без надобности. Это мы понимаем и без претензий. Но остальное прими и следуй этому. Про общак слышал? Это святое. На наши куски рот не разевай. Пощипал ты гуся жаркого — ладно. Хотя и не надо было этого делать. Но посоветовать тебе было некому, а так вроде как даже польза вышла. Ну ладно, об этом потом, Бог даст, поговорим. Ну вот так, в общем.
— Что-то ты больно путано говоришь.
— Это ничего. Это тебе только сейчас так кажется. Ты домой сходи, успокойся, подумай. А как решишь, так мы и встретимся.
— Это когда же?
— Ну когда… Вот пройдут праздники, и сразу. Мы тебя найдем, не сомневайся.
— А что, если ты не тот, за кого себя выдаешь?
— Тот я, Митя, тот самый. Вот время у тебя есть — ты поспрашивай. Ну а пока прощай. Думай хорошенько. И жену береги.
Матвей посмотрел на него злыми глазами.
— Ты бы лучше жену мою не трогал, Иваныч. Я тебе не пацан какой. На понт меня не возьмешь.
— Да кто ее трогал? Что ты!
— И еще. Захочешь снова со мной встретиться — звони. Телефон-то, поди, знаешь? Если еще так подкрадываться кто-то будет, то пускай сразу себе заказывает поминки.
— Горячий ты.
Матвей не хотел, чтобы последнее слово оставалось за этим уркой, который прикидывался старичком-добрячком. Поэтому он приблизил к нему свое лицо и, глядя в сузившиеся зрачки, спросил:
— А ты хотел, чтобы был холодный?
Встал и, посвистев пуделю, пошел из парка.