Появившийся на пороге с двумя полиэтиленовыми пакетами особист, положил их перед нами на стол, и сказал:
- Ваши вещи из бунгало. Ваши товарищи собрали по тумбочкам. Смотрите… Мы быстро разобрались, где, чей пакет и спросили:
- А нам что-нибудь передавали на словах.
- Только поздравления и пожелания удачи. - сообщил особист и вышел снова оставив нас наедине. Немного помолчав я сказал:
- Может заедешь вместе со мной? Мне что-то страшновато одному ехать. Ведь не по-человечески получится же. Надо хоть выпить, посидеть. Покачав упрямо головой Вовка ответил:
- Я нет. Выпить посидеть может затянуться… Берем билеты. И если ты не появишься на вокзале к поезду я уеду без тебя.
Спорить было глупо. Еще глупее было обижаться на Вовку. Ведь в чем-то он был прав.
Даже в трамвайном вагончике несясь к Светкиному дому я не знал как и что ей буду говорить. Была половина четвертого вечера когда я давя кнопку дверного звонка стоял у ее квартиры. Ее не было дома. Был же обычный для всех рабочий день. Это для меня день был особенным. А вся страна работала, как говорится, не покладая рук. Сев на ступеньки я достал карандаш и блокнот в котором давным-давно пытался вести дневник своего заключения и попытался написать Свете записку:
«Света, нас освободили. Не смогли дождаться тебя, поезд в восемнадцать тридцать. Спасибо тебе за все. Я обязательно тебе позвоню.»
Перечитав записку и собираясь ее уже вырвать из блокнота, я вдруг сообразил и подписался: «Люблю тебя. Альберт.»
Вырвал записку свернул ее несколько раз и собираясь вставить в дверь подумал, что так подписываться не стоило. Мы ведь никогда не говорили друг другу что любим. Просто… Ну такие вот отношения. Что нравились, да, говорили. Что любим, нет. Развернув записку я перечитал ее и подумал что подписаться надо без «Люблю». Но начиная исписывать новый листок я вдруг осознал, что после всего, что она для нас сделала. Так вот сбежать оставив только листок было бы некрасиво. Надо было обязательно с ней встретится. Я даже представил ее уставшее лицо, когда она возьмет и прочитает записку. Нет не отобразится на нем никаких эмоций. Светка сильный человек. Разве что головой покачает. Вот ведь… даже не задержались попрощаться. Вскочили в поезд и уехали. Я смял записку и спрятал ее в кармане. Поднялся убирая блокнот в карман и решительно стал спускаться вниз. До работы Светланы было полчаса быстрой ходьбы.
Но в магазине знакомые девчонки сказали, что Света в тот день взяла отгулы. Я откровенно растерялся не зная что делать. И куда она могла поехать? Она же вечно дома время проводила на своих выходных. Я спросил у девчонок, но они только пожали плечами.
К восемнадцати я добрался до станции на которой Вовка курил возле входа, как раз под надписью «курить в общественных местах запрещено». Вместе мы прошли на вокзальчик в зал ожидания, где Вовка оставил свои вещи, и, рассевшись, я рассказал что так и не смог попрощаться с ней. Понятно что Вовке было на это все равно и он попытался свести разговор к проблеме сколько и какого алкоголя в поезд покупать. Но я был плохим советчиком, расстроенный неудавшимся прощанием.
В конце концов Вовка убедил меня, что я приехав смогу позвонить и попрощаться так сказать задним числом. На что я ему честно признался, что силенок на это у меня вряд ли хватит.
- Ну и не бери в голову. - порекомендовал мне друг. - У нас такая дорога впереди. Дорога домой.
- Угу. - Отозвался я .
Домой. Как-то мы еще не понимали или не осознавали что едем именно домой. Радость была. Но это была радость сродни той которую я испытывал, если учитель в не появлялся на уроке и вместо занятий мы всем классом шли в парк или на стадион и там вовсю расслаблялись. Но чтобы осознать что все окончилось и перед нами путь если не в счастливое будущее, то просто в спокойную жизнь, наполненную тихой радостью свободы, нам потребовалось еще очень много времени и литров алкоголя.
Москва встретила меня своей обычной суетой и шумом. Скользящие над головой вагончики монорельсов, гудящие в утренних пробках электромобили, люди спешащие непонятно по каким делам с такими серьезными и озабоченными лицами. Пришлось признаться самому себе, что я отвык в глухомани от чувства единения с этими людьми. Поднявшись пешком на платформу монорельса, в метро спускаться я не желал, я сел на длинную пластиковую скамью, испещренную множеством записей различного содержания, и принялся разглядывать замерших на остановке людей. Никто не курил в ожидании. И связано это было не с тем, что курение на остановках общественного транспорта было запрещено, а с тем, что в Москве вообще мало кто курил. Ежедневная промывка мозгов на экранах телевизоров, что надо быть здоровым для успеха в этой жизни, да еще распиханные по всему городу кабинеты срочной наркологической помощи, где с курильщика брали столько же, сколько с заядлого героинщика, делали свое дело. Курение в Москве, словно в отдельном государстве становилось делом невыгодным, как с материальной, так и с моральной точки зрения. Когда я встал, отошел до конца перрона и там закурил, пуская густой дым моих сигарет вертикально вверх, наверное, все без исключения повернулись в мою сторону. Я честно делал вид, что не замечаю их недоуменно-презрительных взглядов. Неужели мы дожили, что курение стало жестом социального протеста, что вызывает такую реакцию у обывателя?