Она не одобряла моих походов на площадь смотреть, как вешают. Всю деревню туда волоком тащили, и только я сама туда шла, как на веселое представление. И я действительно, наверное, радовалась, когда видела дергающиеся тела этих дурачков мальчишек. Я с брезгливой улыбкой смотрела, как опорожняются их желудки. Как течет у них по ногам.
Иногда Полина грозилась рассказать все про меня Артему, взявшему меня под свое покровительство, после того, как я пол дороги на нем проехала до деревни, не в силах сама идти. Но появлявшийся куража ради, ночью, по форме глядящего, у нас в доме Артем даже бровью не повел, когда я сама сказала, что хожу на казни. Я даже повторила, думая, что он не расслышал. А он хмыкнул и сказал:
- Ну и что? Больных в наше время много, одной больше, одной меньше, не роляет абсолютно. Ходи на здоровье.
Я немного обиделась на него. Я то думала он скажет мне, что это плохо и я смогу доказать ему, что убивать дезертиров хорошо. Я думала, что он хотя бы просто будет говорить на эту тему, а он обозвал меня больной и закрыл разговор. Это было на мой день рождения. Он мне тогда действительно подарил небольшой пистолетик. Настоящий, и десять патронов к нему. А тот, который он мне в дорогу через болота давал, он у меня тогда же и отобрал, так и не дав наиграться по-настоящему. И признаться, когда тебя в твой день рождения обзывают дурой, очень хочется воспользоваться огнестрельным подарком. Понятно, что я никогда бы в Тёму не выстрелила, но ударила я его в плечо со всей силы. Полина только головой покачала, от моего поведения. А бывшие с Артемом ребята из отряда заржали в голос от вида, как их командир потирает ушибленное плечо и обиженно на меня смотрит.
Вообще жизнь в деревне была забавна. И даже не тем что южане с нездоровой периодичностью устраивали перестрелки между собой по пьяни и со скуки, а тем, что сложилась странная ситуация. В любое время дня и ночи на территории деревни всегда был один или несколько бойцов Василия. И слухи об этом никто не скрывал. Но толи командир расквартированного батальона в деревне не считал возможным ссориться с Лесным Василием, толи еще, по какой причине, но внутри деревни облав не устраивалось. Правда и партизаны, словно договорившись, никаких террор акций против этого батальона не учиняли. А могли бы, учитывая возможности.
Я когда вникла в их такой негласный договор, только плечами пожала. Это все временно, решила я. Прибудет подкрепление южанам устроят бойню по лесам. Начнут наступать глядящие и, как его звали южане, Лесной Василий, вырежет батальон шрамов под ноль. Он сможет. В этом никто тогда не сомневался. Ни я, ни Полина, ни даже командир южан в деревне. После нескольких рот так никогда никуда и не пришедших, после уничтожения нескольких колонн техники, верили, во что угодно про Василия и его людей.
Да и отмороженный Артем пробирающийся ночами в деревню по форме тоже устроил бы, коли пришлось даже со своей недоукомплектованной ротой.
Как-то вечером сидя с ним на застекленной веранде и тихо переговариваясь, он рассказал мне, как выводил свою роту из окружения у Вифи на соединение с остальным батальоном Василия. Вместо прямого прорыва по направлению к полковнику, где окопались, и откровенно их ждали южане, он тупо пошел вдоль берега в противоположную сторону, по дороге прервав форсирование реки целой дивизии. Уничтожив, ударом практически в тыл, авангард уже перебравшийся через реку и захватив транспорт, просто кругом ушел на соединение.
Когда он рассказывал это, было так смешно, что я улыбалась, не переставая весь вечер, но однажды он мне признался, почему повел бойцов в обратном направлении. И я перестала смеяться от подобных историй. Он просто пошел умереть с музыкой. Не тупо положив народ перед позициями южан отрезавших их от Василия, а, напоследок решив покуролесить, как никогда в жизни. Оторваться самому и дать почувствовать своим людям, что они если не боги, то что-то очень близкое. Никого, не боясь лезть на переползающую Вифь армаду. Словно заговоренная рота Артема при таком боестолкновении не погибла вся, а, потеряв всего четверть личного состава, со всех ног удрала, вырвалась из раскрытой бульдожьей пасти переходящей реку во множестве мест дивизии.
Вообще, Артем много рассказывал о своих боевых приключениях. Не все было интересно. Некоторые вещи были даже мне противны. И даже вечное оправдание за некрасивые моменты, типа, гражданская война, что же ты хотела, вызывали у меня раздражение. Но в основном его рассказы я слушала зачарованная и с не сползающей улыбкой. Он умел рассказывать. Не то, что сексуально озабоченный Хадис…
Стоя в тот день, у меня за спиной и готовясь принять чистую посуду, этот южанин, не переставая, рассказывал, какой он был популярный у девчонок до Последней Ночи. Так же его все время тянуло рассказать мне про своих подруг оставленных там на юге. Мне кажется, я знала их уже всех и по именам и по особым приметам. И даже кто что больше любит, я знала. Я только одного не понимала, зачем он мне все это рассказывает. Я даже пару раз его открыто в лоб спросила зачем, но он смутился, замолчал, а через полчаса все поехало заново. «А вот была у меня подруга Ленка, красивая, конечно, только у нее такие тараканы в голове, однажды мы с ней…» Ну, в общем, все понятно…
Чтобы избавится от этого назойливого парня, я вручила ему высокую стопку чистой посуды и сказала, нести обратно.
Шрамы как, мы называли южан, столовались в соседнем большом доме. Грязную посуду после этого дежурные, такие как Хадис, разносили на помывку к соседям. И мы вынужденно ее мыли. А попробуй, откажись, когда за такую в принципе не очень сложную работу нам давали консервы, хлеб, и даже деньги глядящих почему-то. Наверное, потому что, по мнению южан, такие деньги ничего не стоили, и ими было удобно расплачиваться. Отказаться было нельзя еще и потому что могли выселить из дома на отшиб и поселить сюда более работящих женщин из деревни. А Полина очень не хотела съезжать, да и партизанам было удобно сюда добираться. Вроде центр деревни, но очень удобные подходы с леса. Вот я за всех и страдала, со вздохами и жалостью к себе. И не судите меня строго, но мне казалось, что для пятнадцати лет я слишком много и навидалась, и наработалась, и настрадалась.
Забрав первую стопку посуды, Хадис ушел, и я видела в окно, как он смешно семенит по дорожке к соседнему дому, стараясь не выронить автомат и не погубить ношу. Сейчас галопом обратно понесется, думала я тогда, словно жить без меня не может.
Когда закончила мытье и отправила южанина с посудой в последнюю ходку, я вышла на веранду и с книжкой в руках прилегла отдохнуть. Не помню, что я тогда пыталась читать, помню, что мне этого не так и не дал вернувшийся Хадис. Он, тяжело дыша сначала замер надо мной, не обращающей на него никакого внимания. Потом сел прямо на пол и его автомат глухо ударил прикладом в доски закрытые паласом. Помню, как он осторожно коснулся моей обнаженной ноги и повел по ней, еле касаясь пальцами вверх.
Только он перебрался выше колена, я откинула резко его руку и села, отложив книгу.
- Хадис, не надо. - Сказала я, глядя ему в глаза.
- Но почему? - Изумился этот дуболом. - Тебе неприятно? Я разозлилась на него:
- При чем тут приятно или неприятно!? - Сказала я зло. - Не надо и все!