– И зачем был нужен весь этот маскарад с "простым" парнем? Для чего?
– Ну во-первых, так было проще. Преследовать кого-то на Майбахе и оставаться незамеченным проблематично, как ты понимаешь, – открывает квадратную бутылку и разливает содержимое по стаканам. Не смотря на то, что я отказалась, он все равно наливает два. – А во-вторых, ты же сама просила лоха "из народа".
– Я просила? – округляю глаза. – Когда это?
– "Как же хочется познакомиться с парнем. Просто парнем, нормальным, без понтов...", – цитирует он строки из моего же поста, и из его уст они кажутся тупым высером прыщавой малолетки. Никогда еще желание удалить страницу не было настолько острым. – Ну хотела "просто парня" – получи, – ставит передо мной стакан, но я к нему даже не притрагиваюсь.
Матвей садится на кресло напротив и, позвякивая льдинками, делает большой глоток.
Он выглядит спокойным и расслабленным, Хозяином положения. Чего не скажешь обо мне.
– Зачем? – голос предательски срывается, а ногти впиваются в кожу дивана.
– Что – зачем?
– Зачем это все вообще было нужно делать? Для чего?
– А ты не догадываешься?
– Я предполагаю – дело в моем брате и твоей сестре. Но я – не мой брат! Почему ты решил отыграться на мне? И почему именно теперь? Я так понимаю, ты давно за мной следил.
– Да нахер ты мне нужна, давно за тобой следить, – грубо отрезает он. – Я заинтересовался тобой только после смерти сестры. Тогда. Кстати, знаешь, как именно она умерла?
– Нет…
– Ты же знаешь, что она стала инвалидом после той аварии?
– Знаю… – почти шепотом.
– А то, что она была беременна тогда, в курсе?
Вскидываю на него полный удивления взгляд. Нет, я не знала. В моем доме никогда это не обсуждали.
Не знали или не хотели знать?
– Выходит, у меня есть племянник или племянница? – и только обличив данную мысль в слова, понимаю, какую же сморозила чушь.
– Пропущу данный сарказм мимо ушей, – на высеченным из камня лице напряженно играют желваки.
– Прости, я сказала не подумав. Это не было сарказмом. Прости.
– После аварии ей вырезали там все к херам собачьим. Даже если бы она восстановилась, то детей больше никогда не смогла бы иметь, – залпом допивает виски и через великую силу – это видно, снова берет себя в руки. – Так вот, она пять лет лежала там, в четырех стенах израильской клиники. Сломленная, бездетная, недвижимая. Роскошная палата стала для нее тюрьмой. Каждый гребаный день был для нее мучением. Каждый! И знаешь, что самое во всем этом дикое? Она оплакивала его, день за днем. Твоего брата. Даже больше, чем свое похеренное будущее и неродившегося ребенка.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – в глазах стоят слезы.
Но он меня словно не слышит.
– И она нашла выход. Просто перестала пить свои препараты...
Глубоко вздохнув, отворачивается к окну.
– И в тот день, когда на крышку ее гроба упала последняя горстка земли, я вдруг вспомнил о тебе. Что у этого паршивого ублюдка была маленькая славная сестричка.
Переводит на меня холодный взгляд и внутренности сковывает коркой льда.
– Найти тебя не составило никакого труда. И что я увидел? Малолетняя пигалица за пять лет стала совершеннолетней, отрастила сиськи и рассказывает в своем блоге как ох*енно она живет. Отдыхает в Монако, шопится в бутиках Милана, ебется с кем попало.
– Матвей…
– Нет, прямо ты не писала этого, конечно, но постоянно намекала, – перебивает он. – И я подумал: выходит, пока моя сестра испытывала невероятные душевные и телесные муки, его сестра брала от жизни все? Не облитая несправедливо помоями, здоровая и счастливая. Несправедливо, тебе не кажется?
Я молчу, ощущая, что под кожей лица не осталось ни капли крови.
– Я решил взглянуть на тебя, так, интереса ради. Поехал в ресторан, в котором вы с твоей подружкой пьете кофе с зефирками маршмеллоу и делаете селфи для своих тупых блогов. Сел подальше, чтобы оставаться незамеченным, посмотрел на тебя и…
– И?..
– И решил, что вы*бу тебя.
Словно между прочим роняет он, а потом поднимается и уходит обратно к бару.
Я предполагала, что все примерно так и было, что он нашел меня, решил отомстить и прочее, но одно дело думать об этом, и совсем другое – услышать.
Шок.
Самый настоящий шок.
Я не боюсь его, но сейчас не чувствую себя в его доме защищенной.
Хочется уйти, невыносимо, но я продолжаю сидеть словно приклеенная к креслу.