– Просто пи*дец, – снова выражается он, и я не понимаю, что именно это означает. Что он вкладывает в это емкое слово.
Убирав растрепавшиеся волосы с моего плеча, оставляет дорожку мелких поцелуев от мочки уха до ключицы, вызывая тем самым волну мурашек. Он целует как мужчина, который… влюблен?
Или мне просто хочется так думать?
Сейчас, когда все закончилось, и помутнение плавно сходит на нет, становится стыдно за то, что произошло.
Я корю себя за проявление слабости, за то, что не смогла сказать "нет", не боролась с ним. Позволила то, чего он так хотел.
Он просто взял меня, грубо и цинично. И я ничего не смогла с этим сделать. Ничего...
Кажется, осознание приходит не только ко мне: покончив с ласками он отстраняется и поднимает с пола сброшенное полотенце, сверкая голой задницей идет к барной стойке.
– Помойся. Где душ, ты уже видела, – бросает, не оборачиваясь.
Он снова холодный и как будто бы даже злой, хотя всего минуту назад в его неожиданном поцелуе сквозила такая не присущая ему нежность...
Вот она, его сущность. Расчетливого и бесчувственного подонка, которого волнует только собственное "хочу" и непомерно раздутое эго.
Хочется плюнуть ему в рожу и уйти как есть, но я действительно грязная, не могу выйти на улицу так. Хочется немедленно смыть следы собственной слабости и позора. И забыть все. Забыть, как пугающий своей извращенной прелестью сон.
Забираю валяющиеся под ногами вещи и скрываюсь за прозрачной стеной душевой. Стыдно, что он будет смотреть – а он будет! – но он уже видел меня голой, ни к чему строить из себя запоздалую невинность.
Снимаю короткий топик, с запястья резинку и завязываю волосы в высокий хвост. Встаю под практически холодные струи воды. Вместе с водой в водосток утекают слезы – бессилия, злости. Смертельной обиды. И жалости к себе.
Что со мной не так? Почему он ведет себя со мной, словно я его вещь?
Почему именно он, а не кто-то другой? Человек, для которого я ничего не значу. Который презирает меня. Враг.
Почему?
Почему!
Почему, черт!
Выключаю воду и беру с полки чистое черное полотенце. Потом, отвернувшись спиной, быстро одеваюсь и выхожу из душа.
Нет, он не смотрел на меня все это время. Или не смотрит именно сейчас – он стоит на балконе, тоже с совершенно прозрачными стенками и курит, глядя на высотки напротив.
Не оборачивается он даже тогда, когда раскрываются двери лифта. Когда закрываются, отсекая меня от всего, что здесь произошло.
Прислоняюсь лбом к холодному зеркалу просторной кабинки и смахиваю злые слезы.
Ненавижу его! Ненавижу и, кажется, люблю.
Я полюбила врага и абсолютно не понимаю, как вырваться из плена этой больной зависимости.
Глава 24
***
– Что с тобой сегодня? Ты не заболела? – спрашивает отец, отпивая из чашки любимый двойной эспрессо.
Уныло топлю ложечкой в какао зефир, и чувствую, что если сделаю хоть глоток – меня тут же стошнит.
– Все в порядке.
– Ты какая-то бледная.
– Я отказалась от загара. Он вреден.
– Не ерничай. Я действительно за тебя волнуюсь.
И что мне ему сказать?
Правду?
Что вот уже пять дней не могу ни есть, ни спать, только и делаю, что прокручиваю в голове то, что произошло в квартире у Матвея? Прокручиваю наш разговор, его взгляды, слова… его чертовы поцелуи.
Это самая настоящая пытка. И как только меня угораздило, Боже. Ну почему? Почему именно он!
– Вечером мы едем к Самойловым. Приведи себя в порядок и будь в форме.
– Я не хочу ехать к Самойловым.
– У Владислава юбилей. Я же предупреждал тебя. Само собой мы приглашены.
– Не хочу.
– Это на обсуждается, Валерия! Хватит уже! – отец бьет ладонью по столешнице, от чего из моей чашки выплескивается какао. – Пора уже прекратить вести себя как взбалмошный ребенок, тебе не кажется? Пора взрослеть!
– Я не выйду за Глеба! Сколько можно уже нас сводить!
– Глеб Самойлов – лучшая для тебя кандидатура. Потом еще скажешь спасибо. Я старше тебя и повидал жизнь, я знаю.
– Говорит человек, который похерил свой брак. Который спит с секретаршей моложе себя в два раза и у которого жена легально живет во Франции с другим мужиком. Браво, па, чё. Достойный пример приобретенного опыта.
Взгляд отца становится каменным. Я бью четко по его ахиллесовой пяте, что его, конечно, не устраивает. Но он молчит, потому что я права.
– В восемь, будь готова, – цедит он, поднимается из-за стола и уходит. И я понимаю, что отвертеться не выйдет.
Поднимаюсь наверх. Захожу на свою страницу, на которой ничего не обновляла уже кучу дней.