– Поцелуй меня.
– Чего?
– Засунь. Свой. Язык. Мне. В рот! – чеканю слова, и каждое звучит как приказ. А потом, психанув, сама хватаю его за гладковыбритые щеки и притягиваю ошарашенное лицо к себе. Касаюсь губами тонких неподатливых губ. Холодных. Каких-то неживых. Невозможно чужих. Ощущаю некоторое отторжение на физическом уровне сразу же, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, прижимаюсь еще сильнее.
Наконец-то Самойлов оживает: обвивает мою талию руками и, в прямом смысле, выполняет просьбу – в ход идет язык. Он заводится, я чувствую. Ощущаю бедром его набирающую силу эрекцию. И если мощь Матвея заводила меня и рождала поистине бесконтрольное желание, стояк Глеба сеет панику.
Я не хочу с ним спать. Нет. Не смогу!
Что ты делаешь вообще! Остановись!
– Эй, ты чего? – офигевает Глеб, когда я завожу руки за спину и снимаю с себя его ладони. Отстраняюсь на шаг.
– Извини, я, кажется, перепила. Прости. Сама не понимаю, что на меня вдруг нашло, – вытираю губы тыльной стороной ладони, и случайно замечаю метрах в десяти от нас, среди каменных фигур в виде яиц Фаберже, Матвея.
Он просто стоит и, опустив руки в карманы брюк, смотрит на нас.
В беседке мерцают точечные фонари, а на аллее свет еще не зажгли, поэтому я не вижу выражения его лица – оно скрыто тенью, но я точно знаю, что это он, и что стоит здесь не просто так.
Он шел за нами следом.
И ради лишь одного этого зрителя я готова сыграть свою лучшую роль.
– Ну и? Это все? Остановишься на одних поцелуях? – переобуваюсь на лету, и Глеб подозрительно хмурится.
– Так ты же только что сказала…
– Да мало ли, что я несу! Ты во всем такой послушный?
Он понимает намек и снова целует меня. Водит ладонью по заднице, задирает подол, пытаясь забраться под платье, а я думаю только об одном – смотри! Смотри на нас. На меня! Плевать я на тебя хотела, понял? Видишь, как мне хорошо? И не с тобой.
Мне не откровенно неприятно, не противно – мне никак. Но я искусно разыгрываю страсть, томно извиваясь и даже постанывая, распаляя бедного Глеба еще больше.
Если бы не Матвей, я бы давно ушла. Свела все на шутку, мы бы поржали и больше бы этого точно никогда не повторилось. Но он здесь, смотрит на нас, и я упиваюсь тем, что могу ему хоть как-то отомстить.
Неожиданно какая-то невиданная сила отрывает от меня Глеба. Раз! – и крепкого парня словно ураганом сносит.
В следующую секунду я вижу, как испуганный Самойлов в своем баснословно дорогом костюме лежит на земле, и на белый лацкан падают капли алой крови из разбитого носа.
– Пошли! – Матвей не берет, нет – жестко хватает меня за руку и тащит из беседки вниз по каменным ступеням, к реке.
– Ты совсем охренел? Пусти меня! – кричу, извиваюсь, пытаясь вырваться. Но он тащит меня как бронепоезд, и противиться этой силе бессмысленно.
Внизу, у реки, есть ниша, скрытая от лишних глаз живой изгородью. Обычно здесь устраивают фотозоны, но Самойлов-старший, видимо, отказался от этого популярного веяния.
Варшавский затаскивает меня внутрь и с силой толкает спиной к металлическому каркасу, скрытому за полотном душистой зелени.
– Какого хера это было? – шипит мне в лицо, придавив выставленным поперек моего горла предплечьем. Он не душит – устрашает. Но меня, переполненную яростью и адреналином, это только разжигает.
– Он мой будущий муж! И я буду трахаться с ним столько, сколько захочу! Понятно тебе?
– Ты не выйдешь за этого лоха.
– Да пошел ты!
– Сосите оба. Я сказал НЕТ!
– Какого черта ты указываешь мне, что делать? Сам пришел с какой-то телкой, я видела вас вместе! И не только сегодня – раньше у торгового центра! Кто она?
– Никто. У нас с ней ничего серьезного.
– А у нас с Глебом – серьезно!
– Поэтому ты так сильно не хотела за него замуж, что даже сбежала из дома? И поэтому он даже не трахнул тебя? Ждал, когда за него всю грязную работу выполнит кто-то другой?
– Ты изнасиловал меня! Я не хотела этого! – шиплю, слегка задыхаясь от нехватки кислорода.
Он смеется, и смех его оправдан.
– Ты кончила со мной спустя тридцать секунд, я даже засунуть толком не успел.
– Может, потому что засовывать нечего?
Я хочу разозлить его. Унизить. Ужалить побольнее. Так глупо и по-детски.
– Нечего? – угрожающе шепчет он, усиливая хватку. Цепляюсь пальцами в его руку, пытаясь скинуть, дать доступ кислороду.
Он засовывает свободную руку в мой вульгарно глубокий вырез, сжимает грудь, с наслаждением потирая большим пальцем мгновенно отозвавшийся на ласку сосок.