Я уверен сейчас – и был более-менее уверен уже тогда, – что она даже не понимала, что наказывает Сида за крушение своих надежд на его счет. Похоже, у нее возникла рационализирующая теория: ему нужна некая обязанность, какое-то полезное дело – мытье посуды! – которое убедило бы его, что он играет свою роль в мироздании. Что-то лежащее на нем одном, скромное, может быть, но его собственное, то, что он в состоянии взять на себя и исполнять. Звучит дико, но иные из ее идей как раз такими и были. Причем, по ее понятиям, эти идеи были абсолютно здравыми.
Он не нуждался во мне, чтобы устроиться после войны преподавателем. Почти каждый из десятков его друзей охотно помог бы ему, да он получил бы должность и без всякой помощи. Всего-навсего надо было написать какое-то количество писем и сообщить в них, что он ищет работу. Так что даже если бы я не знал о вакансиях у Стива Брамуэлла, Чарити все равно пришлось бы перестать сгущать краски, переживая поражение, и снова начать жить среди живых. Тем не менее они предпочли думать, что я оказал ему – оказал им обоим – громадную услугу. Если это и было так, то услуга заключалась не в том, что я нашел ему работу, а в том, что мое предложение побудило Чарити положить конец их самоизоляции и отказаться от своей позы гордого унижения.
В маленьком спартанском кабинете Сида, в этом тайном убежище мне стало душно и тягостно. Миновав пыльную полосу солнца у двери мастерской, я вышел на крыльцо. Скользящая дверь тяжело задвинулась, отгородив меня от инструментов, ожидающих использования, от остро наточенных карандашей, от блокнотов, лежащих в ожидании слов, от словаря рифм, повернутого корешком к стене, чтобы никто не увидел. С чувством избавления я двинулся дальше к Большому дому.
3
С веранды Большого дома видно многое из семейной истории. Бухта, которую тетя Эмили в свое время переплывала в обе стороны каждый день перед ланчем, – это семейный водоем, частное море. Мы сидим за столом, уставленным яркой керамикой с цветочными узорами, и смотрим через бухту на причал Эллисов, на их лодочный сарай и дальше – на видавший виды дом на фоне леса, сейчас принадлежащий Камфорт и Лайлу Листеру.
Наш разговор так же неизбежно, как наши взгляды, направляется вспять, в прошлое. Халли рулит им, явно стараясь уйти от неуютных тем, затронутых в мастерской Сида, и вернуть нам Баттел-Понд, каким мы его знали. Салли и я подтверждаем или дополняем, когда представляется возможность. Моу слушает со своей левантинской улыбкой, его зоркие понимающие глаза смотрят то на жену, то на нас, то опять на жену. Он слушает так, как антрополог, стараясь уловить сердцебиение примитивной культуры, слушает разговоры и сплетни жителей затерянной в джунглях деревни. У Моу и Салли есть нечто общее – что-то древнее, знающее, сочувственное, невозмутимое и в основе своей печальное.
Это не столько разговор, сколько цепочка воспоминаний, напоминаний, вопросов. Нас любя поругивают:
– Ну как вам не совестно. Пока я росла, Морганы и Ланги все время были одна семья, туда-сюда между Хановером и Кеймбриджем, а летом в полном составе тут. Потом вы берете и переезжаете в Нью-Мексико. Даже Ланг перестала появляться.
– Это моя вина. Мне надоели кеймбриджские зимы, а когда мы оказались там, трудно стало приезжать. А Ланг на Западном побережье, ее работа и работа Джима будут и дальше их там держать.
– Но у нее же бывает отпуск. Неужели она не хочет повидать старых друзей? Джима привезла сюда только раз – на нашу свадьбу. Я всегда думала о ней как о старшей сестре и хотела, чтобы наши дети росли вместе, как двоюродные, а они даже ни разу не встречались. Как поживает негодная эгоистка? Нравится быть банкиршей?
– Она аналитик ценных бумаг. У нее все хорошо. Любит работать, этого у нее не отнять. Похоже, неплохо получается. Зарабатывает больше Джима.
– Продала нас за грязные доллары.
– Да ладно тебе, Халли. Разве это улица с односторонним движением? Отсюда не дальше до Западного побережья, чем оттуда сюда. Ты могла бы приехать к ней в гости. Она будет очень рада.
– Но здесь родные места для всех нас! Не говорите мне, что стали шовинистически настроенным человеком с Запада.
– Я всегда был человеком с Запада. Новая Англия была дождливой интерлюдией.
Она до того возмущена, что мне приходится сдать назад.
– Беру свои слова обратно. Это не интерлюдия. Это было лучшее время нашей жизни.