– Вы разговаривали о них до того, как они умерли?
– Это мне и в голову не приходило.
– А п-потом?
– Я закрыл дверь на замок.
– А вы, Салли?
– Отца у меня не было вообще. А мама умерла, когда мне было двенадцать.
– Тогда это должно казаться вам таким же странным, как м-м-мне. Я сижу внутри, слушаю все эти семейные воспоминания, разборы по косточкам, домыслы, недоумения, гневные тирады, непокорные речи, жалостливые речи, какие хотите – и я поражен. Мой отец очень м-м-много для меня значил, он массе всего меня научил, и я уважал его. Мать была типичной еврейской мамой, удушающе заботливой, но как ее не любить? Так вот, я никогда не разговаривал про них, когда они были живы, даже со старыми д-д-д-друзьями, даже с б-б-братом. И не думаю, что наберется больше десятка ч-ч-человек, с кем я говорил про них после их смерти. Но эта семья – н-н-невероятно. Как только любые двое сойдутся вместе, тут же начинается про м-м-маму и папу.
– Ты и сам не исключение! Ты такой же маньяк этих обсуждений, как мы все.
– Я не хотел тебя обижать, радость моя. И я не имел в виду, что я этому не п-п-п-подвержен. Я только хотел сказать, что эти двое в-в-владеют умами всей семьи.
– Не папа. Мама – да. Но причина в том…
– Задолго до того, как она з-з-заболела. Оба. На днях я ч-ч-читал этот роман Кэтрин Энн Портер, как он называется… “Корабль дураков”. Там есть место, где она едет на автобусе и в-в-видит двоих, мужчину и женщину, она его ножом, он ее к-к-камнем. Он ее так, она его так, он ее так, она его так. Смертельно сцепились. Тут что-то похожее.
– Бог с тобой, Моу, ты слишком много читаешь! Ничего похожего. Тут нет ни ярости, ни жестокости. Даже соперничества нет. Он всегда уступает.
– Может быть. Но все равно это взаимное распинание. Нет независимых личностей, есть к-к-к-к-конфронтация. Они – неразрешимая дилемма. Твой папа – м-м-муж-пленник, как я…
– Как ты? Ничего себе!
– Именно. И как твой дедушка Эллис. Тетя Эмили д-д-держала его в хижине-к-к-кабинете и благосклонно о нем заботилась, как о семейной собачке. Восхищалась его способностью читать по-г-г-гречески, по латыни и д-д-д-древнееврейски. Не сомневаюсь, что она любила его, но носительницей штанов была она. Это не с-с-с-семья, это прайд, в котором главенствуют львицы. Мы, самцы, полеживаем, позевываем, п-п-показываем двухдюймовые зубы и получаем от самок на орехи, если лезем к-к-куда не надо. Функция у нас одна.
– Ох, Моу, мне тебя жаль!
– Почему жаль? Мне очень нравится зевать и п-п-показывать зубы, к-к-кушать обед, который мне приносят, и угождать всем д-д-д-дамам. Я только хочу, чтобы семья перестала закрывать г-г-г-г… г-г-г-г… призналась себе кое в чем. Ларри, вы сочинили множество книг, но п-п-п-пренебрегли одной, которая просто вопиет о том, чтобы ее н-н-написали.
– Нельзя писать о своих друзьях.
– Почему? Никто из нас не хочет такого исхода, но эта конфронтация, если слово тут уместно, близится к концу.
– Люди оставляют неоконченные дела. Оставляют вопросы, не получившие ответа. Оставляют детей – иные в немалом количестве.
– Иные из нас, детей, может быть, и не прочь прочесть о них книгу. Это может помочь ответить на какие-то вопросы. Например – почему они все эти годы оставались вместе. Ведь это для обоих была мука.
– Не всегда! Далеко-далеко не всегда. Не думаю, что даже вопрос такой возникал: расстаться. Ни у него, ни у нее этого и в мыслях не было. Это была бы катастрофа для обоих.
– Пожалуй. И все равно…
Моу передает мне бутылку, я наливаю. Он смотрит в окно, хмурится:
– Да где же она, глупая девчонка? Несет, что ли, эти яйца вместо курицы?
Но Халли не обращает внимания. Она смотрит на меня. Она настроена серьезно. Ей бы хотелось увидеть книгу о своих родителях.
– Халли, у тебя неверное представление о писательстве. Авторы книг понимают не больше, чем остальные люди. Они придумывают только такие сюжеты, где есть развязка, разрешение. Задают такие вопросы, на какие могут ответить. В книжках действуют не люди, а сконструированные персонажи. Что в романах, что в биографиях – безразлично. Я не в силах воспроизвести настоящих Сида и Чарити Лангов и уж тем более объяснить, что они за люди, а изобрести их – значит исказить то, чего я не хочу искажать.
– Я думала, художественная литература – искусство сотворения подлинности из фальшивых материалов.
– Конечно. А тут было бы сотворение фальши из подлинных материалов.
– Если вы этого не можете, то кто может?
– Не исключено, что никто.
– А вам это не мешает так, как мешает нам? Ведь должно. Они висят в воздухе, как неразрешенный аккорд. Какой-нибудь Моцарт должен спуститься, ударить по правильным клавишам и дать им покой.