– Какой-нибудь другой Моцарт, не тот, что перед тобой.
Я мог бы выдвинуть и другие доводы. Как сделать читабельную книгу из таких тихих жизней? Где то, за что хватаются романисты и чего ждут читатели? Где шикарная жизнь, демонстративное расточительство, насилие, неестественный секс, тяга к смерти? Где пригородные измены, половая неразборчивость, конвульсивные разводы, алкоголь, наркотики, погубленные уикенды? Где скорость, шум, уродство – все, что делает нас теми, кто мы есть, и заставляет узнавать себя в литературе?
Люди, о которых идет речь, остались от более тихих времен. Они всегда старались не шуметь сверх меры, умели держаться в стороне от индустриального уродства. Большую часть года они живут внутри университетских стен, остальное время – в зеленом саду. Ум и цивилизованная традиция ограждают их от большинства соблазнов, которые донимают и лишают покоя столь многих из нас, они не позволяют им вести себя опрометчиво и вульгарно, не дают совершать ошибки, поддаваясь страстям. Их детей восхищают родительская порядочность, доброта, способность сопереживать и понимать, их культура и добрые намерения. Но они и смущают собственных детей – смущают тем, что, несмотря на все, что они есть и что у них есть, несмотря на то, что в глазах большинства они идеальная пара, они труднодоступны, ненадежны, даже суровы. Они упустили что-то важное, и это по ним видно.
Почему? Потому что они такие, какие есть. Почему они так беспомощно неизменяемы? На этот вопрос пока что нет ответа – может быть, на него и нельзя ответить. За сорок лет без малого никому из них не удалось изменить другого ни на йоту.
И еще одно соображение – личное и тревожащее. Я их друг. Я уважаю и люблю обоих. Мало того, наши жизни так переплетены, что я не могу писать про них и не писать про себя и Салли. Способен ли я изобразить кого-либо из нас четверых без того, чтобы к портрету примешалась жалость? Amicitia – чистый родник. Слишком большая доля жалости в его воде может сделать ее непригодной для питья.
Наше чуточку неловкое молчание прерывает служанка – примерно двадцатая местная девушка, работающая летом в этом доме. На подносе у нее в руках электрический кофейник, кувшин с апельсиновым соком и миска с малиной. Она вставляет штепсель кофейника в розетку, торопливо уходит и тут же возвращается с ветчиной на блюде, нагретыми тарелками, печеньем и большим омлетом. Моу крякает и разворачивает салфетку. Халли начинает раскладывать пищу. Мы едим, и мне становится легче.
– Ну как, все в порядке? Что должно быть горячим, горячее? Что должно быть холодным, холодное? Клара не всегда идеально со всем справляется.
– Чудесно. Божественно.
– Солнце не бьет вам в глаза, Салли? Хотите, мы вас немного передвинем?
– Мне тут замечательно. Как всегда.
– И тем не менее вы взяли и переехали в Нью-Мексико.
– Я не от этого уехала.
– Я просто болтаю, не берите в голову. Даже если бы вы уехали именно от этого, кто бы мог вас винить? Здесь вас беда подстерегла.
– Беда?
– Полио.
– Я могла подцепить вирус где угодно.
– Мама все равно винит себя. Говорит, вас взяли в поход, когда у вас еще была анемия, когда вы еще не совсем оправились от родов. Она думает, если бы вас не переутомили, вы могли бы победить полиомиелит в зародыше – такое бывало.
– Ну, это глупости. Я чувствовала себя превосходно. Меня откармливали и окружали заботой все лето. А после того, как это случилось, они оба просто превзошли себя.
– Они говорят, это вы вели себя выше всяких похвал. Как вы выдержали езду на лошади и все последующее. Но что тут говорить – мы и сами вас знаем, мы вас видели все эти годы.
Я вижу глазами Халли всю эту цепочку лет – больше лет, чем она помнит себя. На всем протяжении ее младенчества, детства, отрочества, юности, учебы в колледже, замужества бедная Салли Морган перемещалась на костылях, нуждаясь в помощи, чтобы пойти в туалет, чтобы встать с кровати и даже со стула, – и вместе с тем не соглашалась ни на безнадежность, ни на беспомощность. Водит свою специально оборудованную машину. Путешествует – по крайней мере путешествовала до недавнего времени – по всему миру. Готовит, катаясь по кухне на своем высоком стуле на колесах. Делает все, кроме тяжелой домашней работы. И улыбается, полна приветливости, способна радоваться и радовать. Не жалуется, думает о других. Халли смотрит на нее влажными глазами. В них любовь и восхищение.