Я ждал – предельно расстроенный, исключенный из действия статист. Казалось, Чарити, испытав этот короткий приступ тошноты, только что опровергла свои же слова о том, что нельзя отрепетировать собственную смерть. Если бы я увидел сейчас, как она умирает, это подействовало бы на меня не намного сильнее. Меня мучила безжалостность, с которой она мобилизовала и побуждала ко всему свое больное тело – пикник, в таком-то состоянии! – и мне вспомнилось, как мы четверо заблудились в лесу недалеко от заросшего тракта Бэйли-Хейзена и Чарити заспорила со мной и Сидом о том, как нам выходить. Она настояла, чтобы мы шли по компасу, и мы стали пробираться через болота и бурелом, двигаясь по прямой, как черепаха Ахилл, преодолевая препятствия, которые лучше было бы обойти, отыскав ручей и идя вдоль него. Она оказала доверие Причарду, авторитетному автору, но обманулась и в конце концов вынуждена была от него отречься. Теперь же она пишет руководство сама, на ходу, и свой собственный авторитет не может подвергнуть сомнению – от себя не отречешься. Метод, так или иначе, тот же: по компасу.
И что она станет делать, если сломает ногу в лесной чаще, в которую углубляется? Имеются у нее планы на случай особых обстоятельств? Удастся ли ей найти дерево с подходящей развилиной, чтобы втиснуть в нее пятку? Выберется ли она на ту сторону на деревянной ноге, вырезанной из раздвоенной ветки?
Сколь ни был я потрясен и объят жалостью, нельзя было не признать, что она – все та же, прежняя Чарити. Она видела цели и не видела препятствий, и она всеми силами защищала свою незамутненную уверенность от осложнений: от чужих сомнений, от чужих фактов и даже от чувств близких людей. И от слабости. Ей достало сил принять смертный приговор, и она не допускала мысли, что другие, и Сид в особенности, могут не разделять ее решимость испить эту сладкую чашу до последней капли.
Да, это была ее собственная смерть, и она имела право распоряжаться ею по своему усмотрению. Но мне было жаль Сида, стоика против воли, и я страшился предстоящего часа или двух, когда мы с ним окажемся наедине. Я был тем, кому ему легче всего открыться, и я боялся его откровенности и не имел наготове ни единого слова утешения, успокоения. Пока я сидел и ждал на лужайке над зелено-голубой панорамой, у меня мелькнула мысль, что он, может быть, даже хочет в глубине души ее скорейшей смерти как освобождения. Нет, решил я затем. Чарити командовала им, но она и поддерживала его. Она не просто управляла его жизнью – она была его жизнью.
Мне не хотелось думать о том, что с ним будет, когда ее не станет. Его сопротивление, негодование, досада были лишь выражениями его зависимости. Салли тоже досадовала на свои костыли, но без них она была бы, по сути, сломанной палкой с глазами.
2
Наконец Сид вышел. Что бы он там внутри ни делал, теперь он приободрился. Когда я спросил его, как она, он отреагировал так, будто не сразу понял, о ком я говорю. Хорошо, сказал он. Сейчас полный порядок. В доме наши жены уже, наверное, откровенничали друг с другом вовсю, но мы с Сидом предпочли сделать вид, что сейчас обычный августовский день и нам надо просто-напросто организовать пикник. Привычка – самая безопасная вещь на свете, даже если эта привычка притворная.
Он смерил меня взглядом.
– Ну, – сказал он. – Смотрю и думаю: на что ты годен, парень? Трудился когда-нибудь, а?
– Гнул спину, когда был помоложе, на одного вермонтского помещика.
– Давненько это было. Сейчас поглядим, что в тебе осталось.
Когда мы спускались по дороге, он снял очки, вытер глаза и высморкался. Увидев, что я смотрю, сказал:
– Чертов золотарник.
– Все еще мучит тебя.
– Не знаю, что хорошего я нашел в этой местности. Кап-кап-кап – слезы, сопли.
Шмыгая носом, вытирая пальцем слезящийся глаз, Сид, чья сенная лихорадка так же красноречиво заявляла о себе, как его внезапная бодрость, привел меня к конюшне. Внутри вся правая сторона была разделена на четыре стойла, каждое – с выходом в загон. Левая часть конюшни была сквозная, с воротами в противоположных концах, и в этом коридоре, купаясь в запахах сена, овса и лошадиного помета, покоился “мармон” – верх открыт, сиденья, скатанная крыша и длинный капот выбелены пылью и соломенной трухой. Внутри – остатки былых пикников: батарейка от фонарика, пустая бутылка из-под кока-колы, смятые бумажные носовые платочки, бандана, раздавленные кусочки попкорна, крошки картофельных чипсов. За одно из откидных сидений был засунут игрушечный пистолет. Между задними сиденьями и стеклянной перегородкой, исключавшей панибратство между пассажирами и шофером, было столько места, что хоть кадриль танцуй.