– Так вот, возвращаясь к твоему первому вопросу, – обратился он к полу промеж своих колен, – что если она этого пикника не выдержит? С ее точки зрения – какая разница, когда она умрет, в субботу или в четверг. Какое право имеет кто бы то ни было запретить ей провести последние часы хоть катаясь на роликах, если такова будет ее воля? Как ее удержать от того, что она хочет сделать, невзирая на любые твои запреты?
Встав, он с силой швырнул комок бумаги в мусорную корзину. Взгляд, жаркий от возмущения, двинулся по кругу навстречу моему.
– Я могу отказаться ее взять, сама она добраться не в состоянии. Но ты же знаешь, как она поступит. Найдет себе помощь. Уговорит кого-нибудь. Поедет, даже если будет точно знать, что умрет прямо там, на холме. Насмерть будет со мной сражаться. На рот повесит замок. Она – мастер неумолимого молчания. Я не смогу с этим бороться. Никогда не мог.
Пивная банка полетела в корзину вслед за полотенцами.
– Великолепный способ отпраздновать день рождения. Он же день смерти. Самая подходящая обстановка для наших последних нежных прощаний.
Колючая электрическая энергия не давала покоя его рукам и дергала мышцы лица, рождая судорожные гримасы. Его взгляд не давал мне пошевелиться, точно я был студентом в аудитории, которому он вознамерился задать трудный вопрос.
– Ну, и как тут быть, как правильно действовать? – спросил он почти задумчиво. – Что подсказывают нам здравый смысл и понятия о приличиях? Она хочет преподнести всем нам свою любовь и заботу, чтобы они защищали нас вечно, как некий безотзывный доверительный фонд. Жизнь предала ее тем, что не всегда слушалась ее указаний. Теперь она надеется, что сможет заставить смерть вести себя лучше. Всю мою жизнь она то выключала меня, то включала, заставляла функционировать, как газонокосилку или посудомоечную машину. Она знает, что я не могу функционировать сам по себе. Мне нужен будет кто-то – так почему не пухленькая молодая особа? И она составляет этот список. Умно составляет, между прочим, он очень многое говорит и о ней, и обо мне. А теперь твердо настроена на этот последний пикник, пусть даже он убьет и ее, и всех остальных.
Его плечи поникли, руки опустились; засунув их в карманы своих поношенных хаки, он опять стал сумрачно смотреть в окно и так тихо проговорил, что показалось – обращается к самому себе:
– Она делит себя на куски, точно евхаристический хлеб, которому нет конца. Обходит всех, кого любит: “Приимите, ядите: сие есть Тело Мое”.
– Старается, как она говорит, сделать все правильно.
– Еще бы. – Беспомощная насмешка блеснула и тут же погасла в стеклах его очков. – Еще бы. А если не получается “правильно”, откажется делать вообще. – Фраза его рассмешила. – А если мы не пожелаем есть, запихнет нам в глотку силой. Господи, не знаю, просто не знаю.
Опять открыл кран и стал смотреть на струю воды. Потом закрыл и, скосив на меня глаза, спросил:
– Разве можно так с друзьями обращаться?
Вопрос, он увидел, смутил меня, я подумал, что он имеет в виду Чарити, и тогда он добавил:
– Я столько всего на тебя вывалил.
– Для этого дружба и существует.
– Спасибо, ценю.
Он снял очки и протер. Аккуратно надел снова, зацепил за ушами и посмотрел на меня сквозь них. Выражения его глаз протирка стекол не изменила. Он сказал:
– Ты всегда считал мой брак рабством своего рода.
– Перестань.
– Считал, считал, разумеется. Я не настолько глуп, чтобы не видеть своего положения и не понимать, как оно выглядит со стороны. Моя беда в том, что с этим рабством я не могу расстаться. Ценю его превыше всего, что могло бы его заменить, включая пухленькую молодую особу.
– Никто из нас в этом никогда и не сомневался.
– Никогда? Что ж, возможно. Ты – наша часть, ты знаешь нас не хуже, чем мы себя. И мы с тобой в каком-то смысле похожи. Нет, я не хочу сказать, что ты под каблуком. Я хочу сказать, что твой брак – тоже своего рода кабала, цепь. Ты влюбился, как я, в хорошую женщину – и прикован к ней.
Я смотрел на него.
– Это тебя мучит? – спросил он. – Не мучит – голову отдам на отсечение. Но признаю, что извлекал из твоей беды некое утешение для себя. Видел человека, тоже привязанного, тоже беспомощного, хотя по совсем другой причине. Ты всегда был ей верен, постоянен, скала, и я восхищался и восхищаюсь тобой за это. Но я задавался вопросом, какой бы могла быть твоя жизнь, не заболей Салли полиомиелитом. С первой же встречи с тобой было понятно, что ты идешь вверх, что ты нацелен ввысь, как ракета. Успех мог оторвать тебя от нее – обычное дело, ты был бы не первый такой. Ты все равно сделал очень много, но, может быть, сделал бы больше, если бы на тебе не лежало первоочередное обязательство – заботиться о ней. Мне кажется, твой брак сотворил с тобой нечто похожее на то, что мой сотворил со мной.