Передо мной раскинулась под луной лужайка, изогнутые металлические поверхности отсвечивают, я вижу отражение луны в стекле машины, точно в воде, и моим расфокусированным глазам представляется другая картина. Мой усталый мозг, мечтая, или изобретая, или вспоминая, перемещает реальность, заменяет, как слайдоскоп, один слайд другим.
Я в нашем дворе в Поджоаке, обнесенном забором, стою у бассейна, которым мы обзавелись ради терапии Салли. Луна льет свет вниз с полированного черного неба и светит на меня вверх, от черной воды. Я только что слышал крик охотящейся совы, а теперь вижу ее на телефонном проводе – хэллоуинский силуэт размером с кошку и с кошачьими ушами. Миг – и ее нет, исчезла беззвучно, как упавшее перышко. Луна глядит на меня из бассейна.
И вдруг ощущение, что она чуть заметно колышется, подрагивает, трескается, отзываясь на легчайшую, почти недоступную восприятию рябь. Какая-нибудь ночная бабочка попала в воду или ночной жук, думаю я. Но, наведя фонарик на место, откуда, похоже, эта рябь исходит (без фонарика никак!), вижу тонущую мышку. Крохотную, немногим крупней и тяжелей кузнечика, и пойти ко дну она, судя по всему, не может. Но барахтается в воде, видимо, уже некоторое время: движения слабенькие, и у меня на глазах они прекращаются совсем. Мышка лежит на поверхности, круги расходятся по ней, угасают, разглаживаются.
Не впервые кто-то тонет в нашем бассейне. Из засушливой местности вокруг иногда в поисках воды приходят кролики и бурундуки и порой, как эта мышка, падают в воду и не могут выбраться по гладким вертикальным плиткам. Пути на волю нет; правда, два раза я находил несчастных мокрых мышей в сливном отверстии, соединяющем главный бассейн с джакузи. Это не спасение, только отсрочка: как только заработает фильтровальный насос, зверька смоет обратно в бассейн.
А однажды утром после сильной грозы я вышел и увидел на дне мертвого соседского бульдога. Он попал во двор через открытую калитку, а потом, вероятно, ослепленный молнией и испуганный жутким ливнем, упал в воду. Коротконогий, с тяжелым туловищем и тяжелой головой, он, думаю, проплыл, прежде чем утонуть, круг или два вдоль скользких стенок. Утро было так себе.
А теперь эта мышь – не дала мне, вторгнувшись со своей бедой, спокойно подышать воздухом перед сном. Обычно, если я нахожу в бассейне мышь, она уже мертвая, и я выуживаю ее сачком и всыпаю в воду для дезинфекции лишнюю порцию хлорки. Сегодня поступлю так же, думаю я и иду за сачком.
Вытаскивая зверька, задаюсь вопросом, в чем смысл того, что я делаю. Возможно, мышь попала в бассейн, спасаясь от совы. Если она жива, сова, скорее всего, ее схватит, она недалеко. Или я сам, может быть, раздавлю ногой ее бумажный череп, боясь, что благодаря своим мышиным репродуктивным способностям она населит наш двор шмыгающим потомством, небезопасным для Салли, перемещающейся на костылях.
Кладу сачок на плитки и приближаю фонарик. Мышь лежит на нейлоновой сетке – мокрый, абсолютно мертвый комочек. Поднимаю сачок, несу к низкой задней стенке и опрокидываю за забор. В луче фонарика зверек такой крохотный, что я едва его вижу у зарослей травы: пучок шерсти, маленькое белковое образование, совсем недавно наделенное органами чувств, а теперь готовое к утилизации.
И тут – чудо. Шерсть шевелится, обнаруживает, что под ней сухая поверхность. И, семеня ножками, исчезает в траве.
Выжить, пережить катастрофу – так это называется. Зачастую это случайность, иногда это происходит благодаря существам или силам, о которых мы не имеем понятия, и всегда это временно.
Крепко зажмуриваю глаза, и, когда снова их открываю, Нью-Мексико перед ними уже нет. Но есть то, что это видение привело мне на ум. Я вспоминаю искаженное от боли лицо Салли, когда мы везли ее от той последней стоянки к дороге, где ждала машина: я верхом позади нее, держу ее, чтобы она не упала, Сид ведет старину Чародея, Чарити идет рядом, подбадривает нас как может. Это не была спасательная операция, организованная по рецептам Причарда; нет, как и многое, что последовало, это была отчаянная импровизация. И все, из чего состояла эта долгая импровизация, укрепляло соединявшие нас узы.
Предположим, она умерла бы при родах “заботами” врача, о котором я даже сейчас не могу думать спокойно, чью фамилию я хотел бы забыть. Я вышел бы из родильного зала, став ничем, превращенный в ничто тем ничем, что лежало бы на кровавом столе, – но я пережил бы ее. Скорее всего, даже продолжал бы писать, ибо писательство было единственным, кроме Салли, что придавало моей жизни смысл и упорядочивало ее. Ничто, пишущее всевозможное ничто, я, может быть, просуществовал бы долгие годы за счет привычки и животного здоровья.