– Он бедный фермер, – заметила ее мать. – Мы не можем от него ждать, чтобы он отказался от выгодной сделки только потому, что его согласие причинит нам неудобство.
– Не только нам, но и всем на озере.
– Какая это сумма? – спросил Сид.
– Не помню. Восемь тысяч, кажется. Всего за двадцать акров на берегу. Целые фермы со зданиями, скотом и техникой продаются дешевле.
– А не могут люди объединиться и собрать деньги? Может быть, Герберт Хилл с бóльшим удовольствием продаст своим соседям, чем синдикату?
– Может быть, но где соседи возьмут в наши дни восемь тысяч? В большинстве своем летние отдыхающие и половины этой суммы не зарабатывают за год. Ассоциация Баттел-Понда добилась отсрочки сделки на тридцать дней, но денег нет и не предвидится.
– Клянусь, я сожгу то, что они там построят, – сказала Камфорт.
– Разумеется, ты ничего подобного не сделаешь, – возразила ее мать.
– Она в состоянии, – заметила Чарити. – И не исключено, что я ей помогу.
– В ту же минуту, как они построят, – сказала Камфорт.
Дороти убрала тарелки и принесла миску клубники и кувшин сливок. За столом чувствовалось напряжение. И вновь тетя Эмили заметила: Сид, чуткий, как неспокойная хозяйка салона, уловил нежелательную перемену и старается направить разговор в другое русло. Он повернулся к Камфорт, поправил очки и спросил ее, почему ее так назвали: Камфорт – то есть Утешение. Можно было бы подумать, что, дав старшей дочери имя, означающее христианскую любовь, младшую назовут либо Фэйт (Верой), либо Хоуп (Надеждой).
Он задал этот вопрос в шутку, взглядом включив в него и тетю Эмили – словно бы прося ее воспринимать вопрос лишь как ход в застольной беседе, как нечто столь же невинное, как у собаки – виляние хвостом.
Но Камфорт, увы, судя по всему, показалось, что он проявляет к ней пренебрежение как к младшей сестре. Она не была рада тому, что пришлось неизвестно на какой срок освободить спальный домик, который они с подругами использовали как клуб, и перейти к дяде Дуайту. И к тому же она терпеть не могла шуток по поводу ее имени, которое, говорила она, ассоциируется с comforter – пуховым одеялом. Она бросила на Сида затуманенный взгляд и ответила, что после рождения Чарити родители распрощались и с верой, и с надеждой.
– Ах ты неблагодарная! – воскликнула Чарити. – И это после того, как я поддержала твой план поджога.
– То, что тебя назвали Камфорт, может быть, было наивысшим проявлением нашей надежды, – сказала тетя Эмили и отодвинула назад свой стул, завершая этим и разговор, и ужин.
Дороти убрала со стола. Джордж Барнуэлл встал, пожал Сиду руку, выразил надежду, что у них еще будет случай побеседовать, и ушел в спальню читать детектив. Чарити бросила через стол на Сида сочувственно-зловредно-веселый взгляд. Камфорт удалилась, испуская искры. Тетя Эмили, уже взявшая в руки вязание, выглянула на веранду.
– А знаете, кажется, будет закат. Наконец-то Баттел-Понд покажет вам свою лучшую сторону, мистер Ланг.
– Сид, – сказал Сид. – Очень вас прошу. От “мистера Ланга” мне делается как-то не по себе.
– Мистер Ланг, сэр, можно к вам обратиться? – промолвила Чарити. – Не прокатите ли вы меня на каноэ вдоль зачарованного берега Камфорт? Если, конечно, вы не предпочтете почитать.
Рассказывая об этом позднее, тетя Эмили представляла дело так, будто Сид явился с Запада, точно юный Лохинвар у Вальтера Скотта, и взял их штурмом. Не такой уж плохой рассказ, и толика правды в нем имелась – но в те первые дни она не думала о нем как о Лохинваре. Он показался ей приятным, но, увы, неподходящим молодым человеком, и она много думала о том, как дать это понять ему и Чарити. Вмешательство, понимала она, породит несчастье, может быть, серьезное несчастье. Но лучше уж сейчас, чем дальше, тем будет сложнее.
В первые же часы она поняла, что показное равнодушие Чарити всерьез принимать не надо. Она была так же без ума от него, как он от нее, и последующие дни это подтвердили. Они весь день проводили вдвоем – прогулка, пикник, катание на каноэ – и за ужином все еще были полны друг другом, а в иное время их почти и не видели. Они могли быть вместе бог знает до какой поздней ночи – дважды тетя Эмили освещала фонариком часы, когда слышала, как Чарити прошмыгивает в спальню, и один раз было почти два часа, а другой раз около трех, – но за завтраком и он глядел на нее, и она на него словно на какое-то ослепительное чудо.