Это он говорил в хорошем настроении, после хорошо прошедшего дня. Но часто он был более тревожно настроен. Однажды он сказал при мне Чарити:
– Это будет выглядеть так, словно мы считаем, что можем купить постоянную преподавательскую должность или что мне с моими великими дарованиями она обеспечена. Нет абсолютно никаких гарантий, что мы тут останемся после следующего года. Построить, чтобы сразу же и выселиться? Давай хотя бы подождем с заливкой бетона до кафедрального голосования.
– Фу, ерунда, – ответила Чарити. – Выгнать нас? Посмотрю я, как они осмелятся. Побольше уверенности в себе.
– Осторожность была бы более уместна.
– Нет, сэр, – сказала она. – Ты меня не собьешь, не надейся.
Она уже заказала проект архитектору и не сдерживала полет его воображения. Они с Салли подолгу сидели над его эскизами и чертежами, исписывали их критическими замечаниями, вопросами, дополнениями к вопросам и посылали ему на переделку. Потом – на новую переделку.
Иногда мы с женой говорили о Лангах в постели (только там мы находили достаточно времени, чтобы обсуждать что-либо). Наш подвал, теплый от обогревательного котла за перегородкой и темный, точно материнская утроба, был для меня подходящим местом, чтобы дать отдых глазам и мозгу и послушать то, что Салли копила для нашего разговора.
– Она хочет нарожать кучу детишек, – сообщила мне Салли. – Самую настоящую кучу: шестерых или семерых. Последняя четверка – предпочтительно девочки.
– Она движется с хорошей скоростью, – заметил я. – К тридцати годам это осуществится. Что она потом будет делать?
– Не знаю. Видимо, испытывать полное удовлетворение. Дети, она считает, женщине нужны именно для этого.
– А Сид? Шесть или семь детей принесут ему полное удовлетворение?
Я почувствовал, что она размышляет над этим в темноте. Наконец она сказала:
– Я думаю, она полагает, что отцовство значит для мужчины меньше, что мужчина должен получать удовлетворение от своей работы.
– Ясно. Но что если кафедра не захочет дать ему удовлетворение?
– Вы с ним постоянно об этом толкуете. Чарити такой возможности просто-напросто не допускает.
– Я знаю, что не допускает, и это не очень умно с ее стороны. Она проявляет беспечность. Сомневаюсь, что Сид будет испытывать удовлетворение в большом доме с полудюжиной детишек и без работы.
– Деньги-то по крайней мере у них есть.
– Это, конечно, облегчает жизнь, – сказал я. – Можно даже держать няню, чтобы смотрела за детьми, которые у Чарити уже есть, пока она повышает здешнюю культуру, поет в хоре, наводит чистоту в висконсинской политике и проявляет доброту к женам и детям голодающих преподавателей низшего разряда. Разброс изрядный.
– Но она очень организованная, – сказала Салли. – Умеет найти время для всего, для всей этой напряженной общественной жизни, но притом каждое утро она с детьми, перед ужином и перед сном тоже. Она их поднимает и укладывает, она им поет, она им читает, играет с ними. Она чудесная мать.
– С этим спорить не буду. Я просто задаюсь вопросом, относится ли Сид к этой жизненной программе с таким же энтузиазмом, как она. Иногда у меня даже создается впечатление, что она сама не относится к ней с таким энтузиазмом, как ей кажется.
Опять Салли в раздумьях.
– Возможно, Чарити не совсем последовательна, – сказала она. – Она хочет иметь много детей, но одна из причин в том, что она тогда волей-неволей не сможет уделять слишком много времени никому из них в отдельности. Она считает, определенная доля невнимания детям в большой семье идет на пользу. Ее мать, говорит она, слишком на нее давила. Судя по всему, у них часто возникали стычки. Ну, зная их, это нетрудно себе представить. И вот теперь Чарити хочет шестерых или семерых, чтобы не повторить ошибки, которую допустила ее мать. Она считает, невнимание – вещь хорошая, если это на самом деле не такое уж невнимание, если мать думает, планирует, руководит и приглядывает.