В другой комнате остались только Эбботы и Стоуны. Либ и Элис опорожнили пепельницы, выбросили бумажные тарелки и убрали бутылки. Теперь они моют бокалы, Эд вытирает, Дэйв, сидя на кушетке, играет им на флейте. После нестройного хорового рева – лютеранский гимн, блюз, детская народная песня; этот чистый трепетный звук с придыханием, этот задумчивый одинокий звук деревянного инструмента ласкает ухо. Входная дверь открыта, сквозняк уносит клубы табачного дыма. Вечерний воздух мятно холодит распухшие ноздри.
Флейта умолкает. Все поворачиваются ко мне.
– Как она?
– Нормально. Уложил ее в постель.
– Это было чересчур для нее. Нам следовало сообразить.
– Это мне следовало сообразить. Но нет, ей было очень хорошо с вами. Она просит передать, чтобы вы не спешили расходиться, ей нравится шум дружеской компании.
– Она лапочка, – говорит Элис, – а вечеринка была замечательная, мы страшно тобой гордимся и знаем, что ты пойдешь далеко. Но сейчас нам пора. Мы так долго у вас пробыли, что я забыла свой адрес.
– Где-то на Лейк-стрит, – говорит Эд. – Не волнуйся, я найду дорогу. В машине есть компас.
Верхняя одежда – на вешалке за дверью. Пока разбирают и надевают, снова является Сид. Первое его побуждение – сразу уйти вместе с остальными, но я уговариваю его ненадолго остаться. Уходящие поздравляют меня в очередной раз. Да, Салли права: можно подумать, это им повезло, а не нам.
Передо мной стоят две женщины – именно они организовали и срежиссировали это веселье: рыжеватая блондинка со светлыми ресницами и тоненькая темноглазая смуглянка, обе очаровательные – вот бы у меня были такие сестры! Одна за другой они встают на цыпочки и серьезно, торжественно целуют меня в губы – а потом мгновенно разражаются хохотом. От одной пахнет виски, от другой терновым джином. От такого обилия нежности я чувствую себя настоящим турком.
– Возьми остатки своего окорока, – говорю я Белым Ресницам. – Мы с ним обошлись по-свински. Но с твоей стороны это было замечательно: прямо как Иисусовы хлебы и рыбки.
– Оставь себе, – возражает она. – Пока Салли будет в больнице, будешь есть по кусочку и думать обо мне.
Еще поцелуи. Чмок, м-м-м. И выходят на холод, громко смеются, мигом соображают, что слишком сильно шумят, говорят друг другу: Тс-с и тихо удаляются. Милые люди, самые лучшие. Когда они поворачивают за угол, до меня доносится последний привет от инструмента Дэйва – коротенькая трель флейты Папагено: Тиририририм! Тиририририм! И наступает тишина – точно пыль садится; я закрываю дверь.
– Ну, – спрашивает Сид, – какие ощущения?
– Сид, ну откуда, черт возьми, я знаю? Книгу нигде еще не видели – только в издательстве. Если критики что-нибудь вообще о ней напишут, то, скорей всего, раздраконят. Первые романы прямиком идут в корзину, читатели слыхом о них не слышат, авторские отчисления даже аванса не покрывают. Так, по крайней мере, мне говорили. Спроси меня в октябре, у меня к тому времени сложится свое скромное мнение.
– У нас в Севикли, Пенсильвания, было для этого словцо: ерундистика. Ты пробился, твою книгу напечатают. Это ли не показатель?
– Ты же видишь: я отпраздновал событие. Но не уверен, что моя жизнь теперь переменится.
– Дружище, а моя жизнь еще как переменилась бы!
Плюхаюсь рядом с ним на кушетку, кладу ноги на стул. Я устал как собака, хочу спать, по лобной части головы разливается тупая боль, но любопытство тоже есть.
– Да? А почему? Ведь ты мог бы и не преподавать, берешь и уходишь в любой момент. А я нет, даже несмотря на этот прорыв. Мне нужна университетская зарплата.
Он обдумывает мои слова. Как всегда, готов принять во внимание иную точку зрения. Потом качает головой.
– Уйти не так легко, как ты думаешь. Не забывай, что Чарити выработала план. И свой график – по детям – она выдерживает, отдам ей должное. Свою часть соглашения она исполняет. А я ей обещал преподавать, и с полной отдачей, без сачкования, пока меня не повысят или не уволят. С ее точки зрения это означает – пока не повысят, другую возможность она просто не рассматривает. Говорит: преподавать – это как брачный обет. Тот, кто однажды принял такое решение, не должен его пересматривать. И я, в общем, согласен – в определенной мере. Преподавание – вещь хорошая. Мне очень многое в нем нравится: люди, с которыми работаешь, взаимодействие с книгами и идеями, институциональная поддержка, ощущение, что делаешь что-то зримо полезное. Моя главная проблема стара как мир: публикуйся, а то пропадешь.
– Я все-таки считаю, что ты можешь, не нарушая договора, заниматься иногда в свободное время стихотворством.