– Придется доставать ребеночка.
Он тут же повернулся и пошел назад.
– Иди с ним! – крикнула мне Чарити. – Потребуй, чтоб тебя пустили! Доктор! Доктор Кэмерон!
Она заставила его остановиться, заставила согласиться. С такими, как Чарити, спорить бесполезно. Меня впустили, медсестра надела на меня халат и маску, и я смотрел от стены, смотрел, сколько было сил. Состояние человека в такие промежутки я бы назвал парализованным исступлением. От потрясения, усталости, страха я почти потерял соображение и был близок к обмороку. Но я пришел в ярость, когда врач уставил на меня взгляд поверх маски, подняв его от простыни, под которой горбились колени Салли. Несколько секунд он молчал. Все замерло.
– С ним все нормально? Выведите-ка его.
Я его понимал. Ему не нужны были мужья, падающие без чувств на пол родильного зала, в то время как он борется с последствиями того, что слишком легкомысленно отнесся к разрыву плодного пузыря. Но я ненавидел его за то, что он делал сейчас и чего не сделал раньше, и прорычал в ответ:
– Ей занимайтесь, а не мной!
Взгляд задержался на мне еще на мгновение, затем врач вернулся к своей работе. И тут-то анестезиолог, склонившаяся над Салли и наблюдавшая за ее зрачками, нервно проговорила:
– Она умирает, доктор!
Не помню, чтоб я что-нибудь чувствовал. Онемелый от шока, не способный ни на какую реакцию, я смотрел из своей апатии, как они суетятся над ней, склоняются, теснятся, отходят и опять теснятся. Салли сказала мне потом, что услышала эти слова сквозь эфир, изнеможение и боль, удивленно подумала: “Это она про меня!”, а потом, чуть погодя: “Мне нельзя”.
В суматохе уколов, плазмы, кислорода и всего остального, чем они боролись за ее жизнь, врач прекратил попытки повернуть ребенка в правильное положение и буквально вырвал его из Салли.
Когда я вышел, полуослепший, страдая тошнотой, Сид и Чарити по-прежнему были в комнате ожидания. Я посмотрел на них с идиотским изумлением. Чарити повернула ко мне свое кресло.
– Ну, как она? Все позади?
Я был не в силах ответить. Нашел стул и рухнул. Голова кружилась, комната вращалась, во рту было терпко от запаха эфира. Я свесил голову между колен и закрыл глаза. Через некоторое время почувствовал руку на плече и услышал голос Сида:
– Вот, глотни.
Но лишь от того, что я поднял голову глотнуть из бумажного стаканчика, комната опять пошла кругом. Во рту едкая горечь. Я снова опустил голову и больше не поднимал.
– Найди медсестру, – прозвучал, казалось, издалека голос Чарити. – Раздобудь нюхательную соль!
Шаги по резиновой плитке, долгий пустой промежуток времени, рвотное ощущение объемлющей больничной белизны. Потом опять рука на плече, голос: “Вдохни-ка”. Нашатырь воспламенил мне ноздри. Я кашлянул, задохнулся, прочистил горло. Вдохнул еще раз. Потом ждал, через некоторое время осторожно приподнял лицо. Комната вращалась, но медленнее, выровнялась, покачнулась, еще замедлилась, остановилась. Новый всполох нашатыря. Я поднял голову выше брючного ремня.
– Господи, – пристыженно сказал я. – Вот ведь выдал представление.
– Держи голову ниже, – велела мне Чарити. – Еще бы тебе дурно не стало. Двое суток не смыкал глаз.
В голове более-менее стабилизировалось. Я еще подождал. Сид опять предложил нашатырь, но я отвел его руку. Я шумно, с голосом выдохнул, содрогнулся и сел прямее. Их размытые фигуры затвердели, сфокусировались – лица встревоженные, Чарити в кресле, на Сиде его преподавательский костюм штатного детектива. Стерильное освещение комнаты ожидания сменилось утренним светом.
– Лучше? – спросила Чарити.
Я кивнул.
– Что случилось? Все позади? Как она себя чувствует?
– Ребенок родился, – сказал я. – Кажется, девочка. Мне, честно говоря, все равно, главное – она разродилась.
– Но как она?
Я сел еще чуть выше. Лицо Чарити, лишенное всякой косметики, было воскового оттенка. Волосы заплетены в косички.
– Что это за врач такой? – спросил я. – Он нормально с тобой обошелся – этот сторонник естественных родов? Я всю ночь его упрашивал сделать кесарево, избавить ее наконец от мучений, но он ни в какую. Все массировал ей живот, все пытался повернуть этот чертов плод головой вниз, чтобы он вылез как положено. Плевать, что плодный пузырь порван, плевать, что тазовое предлежание, – хотел, видите ли, чтобы природа взяла свое.
– У меня этих трудностей не было, – сказала Чарити. – У меня прошло легко. Но до чего мне скверно, что я рекомендовала его Салли. Он должен был…